Родственные души...

Pov Мия       Мои шаги эхом отдаются в голове, разбиваясь о бетонные стены коридоров Бесстрашия. Я бегу в кабинет Эрика, и оказавшись перед дверью, немедля открываю её, тяжело дыша. Эрик стоит ко мне спиной с приспущенными штанами, он резко оборачивается и смотрит на меня с презрением, а из-за его плеча выглядывает Линн.       — О, Мия, — говорит она с издёвкой, а я пытаюсь справиться с нахлынувшей ревностью и обжигающим чувством, что он снова предал меня. — Ты опоздала, мы уже закончили.       Эрик молчит, а девушка отталкивает его и спускается на ноги, она демонстративно наклоняется за одеждой, давая мне увидеть своё голое тело, что ещё больше выбивает меня из колеи. Он не просто присунул ей, так ещё и раздел, и целовал её тело, если судить по красноречивым засосам на её шее и груди. На меня нахлынывает такая злость, что я буквально задыхаюсь, но вдруг я понимаю — мой Эрик, никогда бы не сделал этого, не после того, что я пережила от его попытки.       Я достаю пистолет и приставляю к голове Лин. В её взгляде нет ни капли страха, а во мне ни капли сожаления, в момент когда я нажимаю на спусковой крючок. Громкий звук выстрела разрывает помещение, и бесстрашная падает передо мной безжизненным трупом. Довольная собой я закрываю и вновь открываю глаза, уже прекрасно зная, это симуляция. Смотрю на удивлённые лица двоих мужчин в синих халатах.       — Это невозможно, — комментирует один шёпотом, еле шевеля губами.       — Возможно, если она дивергент, — отвечает второй так же тихо.       — Но она НЕ дивергент! — первый косится на второго. — Чёрт возьми, тогда, кто она такая, или что?       — Я слышу вас, вы же в курсе? — говорю и удивляюсь, сколько мне понадобилось вложить сил на то, чтобы просто открыть рот. — Кто вы такие?       Они игнорируют меня, словно не слышат, оставляя мои вопросы без ответа, подходят и снимают с меня датчики, пользуясь тем, что я совершенно не способна двигаться. Надо бы узнать, какую хрень они мне вкалывают.       Мужчины выходят, а я остаюсь одна и, кажется, начинаю понимать, что только что произошло: мое сознание изменилось. Не знаю, что именно этому способствовало, но они тоже явно уже это поняли, а значит, в скором времени мне конец. Меня начинает одолевать паника, но вдруг я слышу чувства Эрика, они настолько сильные, что подавляют мои собственные. Он зол, просто в ярости, и, кажется, в данный момент его ярость направлена на конкретного человека, и кем бы он ни был — ему конец.       Лежу и захлебываюсь болью моего мужчины, его эмоции на пределе, но если в начале преобладала ярость, то сейчас это боль, она так глубока и огромна, что я чувствую, словно в моей груди открылась дыра, и она всасывает меня во мрак. Не в состоянии больше молчать, я начинаю плакать, вернее сказать, рыдаю, обняв свое тело.       В какой-то момент боль становится просто нестерпимой, и я наконец отключаюсь. Когда прихожу в себя, первым делом прислушиваюсь к Эрику — слава Богу, волна боли немного отступила, она конечно есть, но теперь, как обычно, вперемешку со страхом, злостью и отчаянием.       Собравшись силами, открываю глаза — в комнате царит полумрак, и теперь всё вокруг виднеется серым, как и моя одежда. Никогда не любила этот цвет, цвет Отречения. Мама всегда говорила, что этот цвет особенный, это слияние белого и чёрного, доказательство того, что из них рождается что-то новое, а я всегда считала, что это глупость. Черное пачкается белым, белое — чёрным, поэтому серый — ни что иное, как грязь. Теперь же мне смешно от своих убеждений, ведь когда я увидела Эрика в тот день на крыше, он был в черном, а я в белом, наше слияние породило любовь, и я так надеялась, что когда-нибудь увижу плод нашей любви.       Снова начинаю плакать, теперь уже от собственной душевной боли. «Я люблю тебя, милый» — шепчу в пустоту. Не знаю, сколько времени я так лежу, бесцельно блуждая мыслями в прошлом и не смея думать о будущем, когда дверь открывается. Отец подходит ко мне с подносом на руках.       — Я принёс тебе ужин, дорогая, — говорит он, словно ничего необычного не происходит.       — Папа, — я сажусь на кровати. — Ты должен меня выслушать.       — Я всегда слушаю тебя, Ламия, — он опять садится возле моих ног. — Говори.       — Мы были в Дружелюбии, — начинаю я. — Авель поделился со мной зельем дружелюбных, у нас был тяжёлый день, и я выпила слишком много, — замолкаю, чтобы убедиться что отец слушает меня.       — И?       — После, когда я пришла в себя, я поняла, что со мной что-то не так, — пропускаю все подробности, половину из которых я не могу ему озвучить, потому что он мой отец, а другую половину потому, что он Лидер другой фракции. — Думаю, эти люди, кем бы они ни были, они всё поняли. Папа, они не оставят это так, они захотят понять, что со мной не так.       — Мия, я же сказал, я позабочусь о тебе. Никто не навредит тебе, — он встаёт и направляется к двери. — Попробуй поесть и отдыхай, скоро я всё кончится, дорогая, — с этими словами он покидает мою комнату, и я снова остаюсь одна, наедине с нашими с Эриком чувствами. Pov Эрик       — Эрик, сука, отпусти! Я пойду сама!       — Отходилась уже, тварь. Скоро будешь по помойкам с изгоями ползать, — тащу её за волосы по коридорам, а Линн цепляется ногтями за мои руки, спотыкаясь о собственные ботинки.       Слушая её трёхэтажные маты, молча сжимаю челюсти и продолжаю волочить суку за короткие патлы. В допросной нас уже ждут Фор, Педрад и с ними Гектор. Сразу отмечаю, что ебальник мальчишки слегка потрепан, но, тем не менее, держится он уверенно стойко. Ну ничего, гребанное ссыкло, парочка сломанных костей, и твой поганый рот запоёт не хуже, чем под сывороткой правдолюбов.       — Поговаривают, что твоя мокрощелка съебнула из фракции по-тихому, пока ты отважно защищал границы Родины нашей, — девка нахально скалится, за что сразу получает оглушительную затрещину.       Пока она плюётся кровью и тихо ржёт себе под нос, кидаю её на стул и застегиваю наручники на на её запястьях, сведя их за спиной. При одном упоминании о Мие её поганым ртом становится так больно, что я издаю глухое рычание, по-счастью явно принятое девкой за гнев, потому что она непроизвольно вздрагивает.       — Я знаю, кто стоит за её похищением, эта информация мне от тебя не нужна, — сжимаю короткий ирокез на её макушке и запрокидываю её голову назад до упора. — Чем больше я буду узнавать информации, касающейся Мии, тем меньше мне будешь нужна ты. Во всяком случае, живой и невредимой.       — Эрик, ты же не думаешь, что твои угрозы возымеют действие, и я собственными руками отправлю себя на край моста?       — А кто говорит про мост, милая? — шепчу наклонившись к её уху. — Сначала я тебя хорошенько покалечу, — достав нож, провожу остриём по её плечу, оставляя неглубокий порез, от чего девка шипит, с силой сжав зубы. — А когда у тебя не останется сил — отдам тебя нашим осведомителям среди изгоев, в качестве поощрительного бонуса.       Оставляю на другом плече порез, на этот раз значительно глубже, но стараясь не задеть плечевую артерию. Линн издает громкий стон, но по прежнему продолжает сжимать челюсти. Вдруг она поднимает на меня взгляд, и я понимаю, что он совершенно не нормальный, в нем нет ни страха, ни отчаяния, одна только похоть и торжество. Девка демонстративно облизывает разбитую губу, и я снова бью её наотмашь по нахальной физиономии.       — Значит, таким образом мы не договоримся, — вытираю нож о её футболку. — Отлично. Я на это надеялся.       Быстрым шагом выхожу в соседнюю комнату допросной, в которой по-прежнему сидят парни вместе с Гектором. Хватаю гаденыша за шкварник и волоку вместе со стулом за собой. Притащив его в комнату к Линн, швыряю изо всех сил его об стену, и деревянный стул разлетается под ним в щепки, а мальчишка орёт, здорово приложившись и, скорее всего, вывихнув плечо. Хватаю его за кудрявую шевелюру на макушке, и протащив к середине допросной, ставлю на колени лицом к сестре.       — Думаешь, я стану его избивать на твоих глазах? — запрокидываю голову пацана и по его лицу отмечаю, что он конкретно напуган. — У меня нет на это времени, — беру нож со стола и приставляю его к горлу Гектора, потерявшего дар речи от страха. Сразу делаю небольшой надрез, из которого начинает сочиться кровь, и полоумная девка меняется в лице.       — Он тут непричём. Я втянула его во всё это, — сплевывает на пол кровь, которая всё ещё сочится из губы. — Я следила за девчонкой пару недель. Сама не знаю, зачем. Может, хотела поймать её на нарушении, а может, скинуть с моста. Неделю назад заметила, что не меня одну интересует её персона. Этот бесстрашный периодически появлялся на её горизонте. Он всегда выглядел так, словно только вернулся из разведки: одежда пыльная, обветренное лицо. Но я родилась в Бесстрашии и его лица точно тут не видела. Однажды я его прижала, и он рассказал, что следит за ней по поручению Джека Кана. Узнав, что Кан собирается вернуть дочь домой, я предложила свою помощь. Остальное, по всей видимости, вы знаете.       — Куда он её увез? — бросаю мальчишку и подлетаю к ней, сдавив её тонкую шею пальцами. — В Искренность? Эрудицию? Куда? — скрываюсь на крик, а сучка хрипит, задыхаясь от моей хватки. Разжимаю пальцы, и Линн закашливается, а после начинает сипло смеяться.       — Отлично. Как я и говорил, ты мне больше не нужна, — подбираю с пола нож и возвращаюсь к девке.       — Я знаю закон, Эрик. Я передала фракцию, но ты, как никто, знаешь, что девка жива. Я никого не убила, а значит, ты не имеешь права убить меня. Нас должны изгнать из Бесстрашия.       — Конечно, милая, — снова наклоняюсь к её уху. — Я знаю закон. И по закону, даже просто за покушение на жизнь и здоровье Лидера грозит смерть, — вижу, как кровь отливает от её лица, и продолжаю. — Ты не могла не знать о том, что любые эксперименты над Мией непременно отразятся на мне.       — Меня должны судить!       — Ты же знаешь, Линн, в подобных внутренних делах Макс любит развязывать мне руки. В назидание другим, — кидаю короткий взгляд на мальчишку, который по-прежнему сидит на полу.       — Эрик, ты не можешь…       — Ошибаешься. Могу, — наклоняюсь и шепчу в самое её ухо. — Ты потеряла право на справедливый суд, когда только помыслила о том, чтобы обидеть её.       — Лидер, нет! — слышу сдавленный крик Гектора и вспарываю девке живот.       Горячая кровь заливает рукоять ножа, мою руку, просачивается между пальцами, и я понимаю, что испытываю ни что иное, как наслаждение. Мерзкое и извращённое, но это именно оно.       — Он будет жить, — говорю хрипло, зная, что она ещё меня слышит. — Отправится к изгоям, но будет жить.       Вытаскиваю нож из её тела, и алая жижа толчками вырывается из раны, заливая собой пол вокруг стула. Судя по цвету крови, я не теряю навыков, и точно попал в брюшную артерию.       — Это было обязательно? — сквозь всхлипывания мальчишки слышу голос Фора.       Игнорируя его вопрос подхожу к крану и смываю липкую красную жижу со своих рук. Нахожу этот процесс до боли привычным и чувствую нечто, похожее на удовлетворение. Кажется, я даже скучал за всем этим.       — Думаешь, она одобрит? — продолжает свою шарманку инструктор, и это начинает меня раздражать. — Она столько билась над твоей человечностью! — пытается заглянуть мне в глаза, но я лишь горько ухмыляюсь, отвернувшись.       — Уверен, Мия простит его, — Педрад поднимает ревущего Гектора с пола, рывком ставит на ноги и выводит из допросной.

***

Приснись мне, а-то я уже забываю, что надо тебя мне любить и беречь. Приснись, не сердись, я ведь тоже живая! Приснись, прикоснись. Можешь рядом прилечь. Приснись мне усталым, покорным, тяжёлым, приснись — как горячечным грезится лёд, как снятся мужья своим брошенным жёнам, как матери — сын, как ребёнку — полёт. Ну вот я ложусь. Опускаю ресницы, считаю до сотни — и падаю вниз… Скажи, почему ты не хочешь присниться? А может, я сны забываю? Приснись!*

Pov Мия       Первое, о чём я думаю когда открываю глаза — это Эрик. Я потеряла счёт времени, словно не вижу его уже годы, хотя, знаю, что прошли всего сутки. Пытаюсь подняться, но не могу, опять смотрю в потолок и даю волю горячим слезам, что тихо катятся по щекам, оставляют следы на холодной коже и собираются лужицей на шее.       Мне больно, у меня болит тело, душа, его имя под грудью. Эти четыре буквы словно горят огнём, и кажется, это единственная часть тела, что не промёрзла до костей. Озноб во всем теле вызывает дрожь. Никогда не думала, что почувствую себя на месте замороженной курицы, но именно такой я сейчас кажусь сама себе.       Прислушиваюсь к нему, впускаю в свой разум его ярость, его боль, и ощущаю хоть какое-то облегчение от того, что я не совсем одна, если даже я умру здесь, он всё равно будет со мной до самого конца.       Пока лежу, размышляя о том, что с нами будет, в комнату заходят посетители — те двое, что были тут вчера. Они подходят ко мне и молча делают укол в моё плечо. Я и сказать ничего не успеваю, как чувствую, что опускаются веки, и я снова проваливаюсь в сон.       Просыпаюсь (хотя, просыпаюсь — мягко сказано, скорее, просто прихожу в чувства) и слышу рокот какой-то машины. Он стучит размеренно с интервалом несколько секунд, кажется, прямо в моей голове. Я знаю, что это, припоминаю. Когда я была маленькой, я сломала палец на ноге, опять-таки по милости Авеля. Так вот, мы были в больнице и там мне делали МРТ. Значит, они уже занялись обследованием, и не пройдет и нескольких дней, как они вскроют мне череп и достанут мозг.       Только от одной этой мысли к горлу подступает тошнота, но, будучи в состоянии полуобморока, я просто снова отключаюсь. Когда в очередной раз прихожу в себя, уже нахожусь в помещении, напоминающем операционную. Я лежу на койке, прикрытая белой простыней, надо мной нависает огромный светильник, рядом подносы с инструментами, а вдоль стен расположены шкафы с различными пробирками и ампулами.       Пытаюсь пошевелить руками, но, как обычно не могу, единственное, что я в состоянии сделать, это расслабиться и прислушаться к чувствам Эрика. Ему тоскливо, впервые это чувство преобладает над злостью. Всего несколько минут проходит, но этого достаточно, чтобы моё сердце в очередной раз разбилось вдребезги. Его боль меня убивает, и я готова на всё, лишь бы ему стало лучше. Я даже готова отказаться от нашей связи, если это возможно, но только бы не чувствовать его отчаяние.       Я опять плачу, это, похоже, уже входит в привычку — лежать, жалеть себя и плакать. К моему сожалению, больше я не отключаюсь и вижу всё, что они делают, чувствую каждый укол, что больно жалит плечи, шею, руки. Чувствую каждый провод, что цепляют на меня, слышу датчики и разговоры обо мне. Их догадки, их удивление, дискуссии о том, что со мной делать дальше. Подозреваю, что я не должна быть в сознании, но, видимо, они не в курсе, что мой мозг уже толерантен к препарату, и теперь я в полной ясности ума, только по-прежнему неподвижна.       Отец так ни разу и не приходит ко мне, и теперь я понимаю, что, скорее всего, меня уже забрали от него, и теперь счёт времени идёт буквально на дни или даже часы, учитывая то, что они обо мне выяснили. Они убедились, что я не дивергент, считают меня уникальной, в тоже время — ценной, только вот ценность представляет именно мой мозг, а всё остальное совершенно не важно. В наше время технологии умников позволяют исследовать мозговую деятельность и без его владельца.       К концу этого бесконечного дня я настолько устаю от всего, что со мной делают, что молюсь о сне. Молюсь о том, чтобы уснуть и увидеть Эрика. Я так соскучилась по нему, по его чертам, по взгляду, по эго объятиям и теплу. Наконец оказавшись наедине с собой, я начинаю засыпать.       Он сидит на стуле, оседлав его, голова опущена на руки, что опираются на спинку. Смотрю на его спину, линию позвоночника, широкие плечи. Джинсы низко на поясе, слегка оголяют резинку боксеров. Он молчит, но его тяжёлое дыхание заполняет маленькое помещение темной комнаты.       Подхожу к нему, и обойдя, сажусь на корточки перед ним. Эрик не смотрит на меня, даже когда я зову его, он только поднимает голову и разглядывает свои руки, и только сейчас я замечаю кровь. Его руки в запекшей крови, словно он умылся ею.       — Любимый, посмотри на меня, — шепчу, но опять ничего, он смотрит мимо, его серые глаза, такие любимые, смотрят сквозь меня.       Оборачиваюсь назад и вижу зеркало, Эрик смотрит на своё отражение, но я не могу его винить, я сама не вижу себя. Вдруг меня охватывает паника — я умерла? Подрываюсь с места и замираю также быстро. Я чувствую его боль, такую сильную боль, и такое отчаяние, что задыхаюсь от слёз.       — Я люблю тебя, милый! Прошу, услышь меня! — шепчу, начиная тихо плакать, и он поднимает глаза. Эрик смотрит на меня и улыбается, растопляя лёд в моей душе, забирая мою боль, и в следующую секунду я просыпаюсь.       Я все ещё в лежу на койке, кажется, уже светает, мои конечности по-прежнему весят по тонне, и я не могу ими двигать. Но я счастлива от того, что он приснился мне. Прислушиваюсь к Эрику — снова он в ярости, и его злость снова направлена на конкретного человека, и я лишь гадаю, кем может быть этот несчастный.       Шум отплывающей в сторону двери выводит меня из раздумий, в помещение входят трое человек. Двух я уже знаю, а вот третий — новенький. Совсем молодой и вполне приятный парень. Он подходит ко мне и аккуратно убирает прядь волос с моего лица.       — Здравствуй, Ламия. Мы проведём ряд тестов, после ты сможешь отдохнуть, — обращается он ко мне, тем самым удивив меня. Естественно я молчу, только сверлю его злым взглядом.       — Что вы с ней сделали? — обращается он к своим коллегам.       — То, что должны, а тебе не нужно с ней говорить, у нас приказ, — отвечает один из них.       — Она человек, и заслуживает достойного обращения, это во-первых, — шипит он мужчине. — А во-вторых, не забывай, с кем ты говоришь.       — Прошу прощения, — отвечает тот, совершенно бесстрастно, и не показывая ни единой эмоции.       — И-так, Ламия, сейчас мы введем тебя в симуляцию, — опять обращается ко мне парень. — Попытайся расслабиться, всё будет в порядке, — он кивает одному из мужчин, и тот делает укол мне в шею. Чувствую знакомую прохладу и закрываю глаза. Pov Эрик       После практически бессонной ночи стою под душем и пытаюсь разобраться в своих мыслях, которые никак не хотят упорядочиться. Да какой там! У меня даже не выходит просто собрать их в кучу. Мало того, что моя собственная дыра в груди становится всё больше и не даёт вздохнуть, ещё и чувства Мии сейчас настолько хаотичны, что я не могу как следует сосредоточиться даже на своих собственных. Но, тем не менее, я благодарен ей за то, что не смотря ни на что, она всё же не закрывается, видимо как следует взвесив возможную пользу и вред от этого действия.       Большую часть ночи я провёл в баре. Двое бесстрашных, которые со вчерашнего дня, видимо, решили стать моим неотъемлемым приложением, оставались со мной до тех пор, пока я не начал клевать носом, рискуя уснуть прямо за барной стойкой. Педрад и Фор проводили меня до дома и сгрузили поперек кровати моё полуживое тело, даже заботливо стащив с меня берцы.       Постепенно я провалился в тяжёлое забытье, которым является мой непродолжительный сон в те ночи, когда её нет рядом, на миг успев задуматься о том, с каких пор у меня появились друзья. Не подчинённые, которые боятся или просто уважают, не Макс, который был моим старшим наставником долгие годы, а именно друзья. В которых, как я раньше думал, я никогда не нуждался, а в глубине души и считал, что не слишком их заслуживаю. И вот теперь, не смотря на все мои закидоны, эти двое остаются рядом, прикрывая мою спину, и я понимаю, что даже этот факт — ни что иное, как заслуга Мии.       После душа привожу себя в порядок и смотрю в зеркало — вроде бы, всё, как всегда, кроме, разве что, кругов под глазами, которыми может похвастать половина фракции после ночи, проведенной в баре. Только глубокая морщинка пролегла меж бровей, и взгляд потух. В нём нет ничего — ни ярости, ни огня, ни даже боли. Просто ничего, как будто вместе с ней из меня вырвали душу с корнем, что, по сути, чистая правда.       Пока иду в кабинет Макса, народ обходит меня с опаской. Те, кому не удалось сделать вид, что просто меня не заметили, вытягиваются струной, отдавая мне честь. В нашей фракции новости разносятся на порядок быстрее, чем в других. Особенно о таких событиях, как собственноручная казнь Вторым Лидером одного из бойцов.       Макс выглядит немногим лучше меня и кажется, будто он спал прямо в кабинете.       — Доброе утро, — подхожу к окну и закуриваю, глубоко затянувшись и выдохнув в приоткрытую фрамугу. — Какие у нас планы на сегодня?       — Сегодня у нас суд, Эрик. Ты прекрасно знаешь.       — Без меня. У меня есть дела поважнее, чем слушать скулёж этого гаденыша.       — Эрик, нам нужно тщательно всё продумать прежде, чем выходить на Кана. Ты же понимаешь, что пока Мия в относительной безопасности. Он не из тех, кто позволит навредить собственной дочери.       — Я не идиот и не по пру напролом. Пока я чувствую, что она в порядке, я дам ей пару дней, возможно, ей удастся до него достучаться. Но только пару дней, а пока я попрактикуюсь в картографии и стратегии, — выкинув окурок в окно, поднимаю руку в прощальном жесте и направляюсь к двери.       — Я тебя не отпускал, — Лидер поднимается на ноги.       — Макс, ты правда хочешь сейчас соблюсти все формальности? — шиплю со злостью, резко обернувшись и опершись руками о длинный стол для конференций. — Чтобы на суде присутствовали непременно все пять Лидеров, чтобы я, как исполнитель приговоров, сказал своё слово? Меня и так шарахается вся фракция. Не то, чтобы меня это парило или я не привык. Просто, сейчас они молчат и пока не задают вопросов.       — Ладно, твоя взяла. Ты прав, — вздыхает и возвращается обратно в кресло. — Не стоит тебе сейчас лишний раз мозолить им глаза. Как ни крути, Линн была урожденной.       — Вот именно. Урожденной. Тем ещё ниже и омерзительнее выглядит её поступок.       Из кабинета Первого Лидера отправляюсь прямиком в свой, в котором не был после её пропажи. Усевшись за её стол, включаю компьютер и начинаю бесцельно перебирать какие-то бумаги, среди которых нахожу рисунок чёрной ручкой. Две ладони — большая накрывает маленькую, переплетая их пальцы. Картинка нарисована на удивление реалистично, и даже не будь на ней края моей тату на предплечье, я узнал бы собственную руку по венам и небольшому шраму рядом с большим пальцем.       В груди вдруг становится тесно и я сглатываю ком. Сложив вчетверо листок, убираю его в нагрудный карман и открываю на мониторе карты Чикаго, а конкретно, карту Искренности.       Изо всех сил стараюсь сосредоточиться на изучении карт, в основном мне это удается, за исключением тех моментов, когда в чувствах Мии происходят изменения. То и дело отвлекаюсь на эти всплески, на её слабые эмоции. В такие моменты я, по крайней мере, чувствую, что она жива и невредима, и она точно думает обо мне. Пытаюсь подавить в себе эту боль, чтобы не взваливать на неё ещё и свои страдания, но выходит слабо. В попытке, настроиться на более позитивный лад, стараюсь вспомнить все лучшие моменты, проведенные с ней, но в голову, как на зло, лезет только сплошное дерьмо, моё собственное, которое я постоянно на неё выливал в неизмеримом количестве.       Понимаю, что в моем случае позитив — это непозволительная роскошь, и возвращаюсь к картам. В таком режиме проходит весь день, и к вечеру я чувствую себя настолько морально измотанным, что кажется, будто я весь день провёл в симуляции пейзажей. Хотя, по сути, так оно и есть — именно в нём я сейчас и нахожусь, в самом худшем, из всех страхов, который я только мог себе представить.       Откидываюсь на спинку кресла, и отъехав назад, вытягиваю ноги, положив их на край стола. Запрокинув голову, закрываю руками лицо и сижу так до тех пор, пока не начинаю ощущать чужое присутствие.       — Собираешься всю ночь тут сидеть? — Фор стоит, облокотившись плечом на дверной проем и сложив руки на груди.       — Потерял счёт времени. В голове бардак, не могу ни на чём сосредоточиться, — провожу ладонями по лицу.       — Не хочешь идти домой?       — Не хочу, — отвечаю честно, посчитав, что уже не имеет смысла перед ним изображать из себя непробиваемого.       — Пойдём, — он поворачивается к двери и смотрит на меня через плечо. — Трис приготовила ужин. Тебе нужно есть и спать, иначе, к моменту её возвращения, от тебя нихрена не останется.       При упоминании о Мие в груди снова сжимается ком, и я болезненно морщусь. Вдруг слышу громкое урчание у себя в животе и понимаю, что не помню, когда ел в последний раз. Поднимаюсь на ноги и выхожу вслед за инструктором, выключая за нами свет.