2
28 февраля 2020 г., 00:13
alt-J — 3WW
alt-J — Nara
Апрель. Тепло. Солнце ласково пригревает, и хандра постепенно отступает в самые сокровенные уголки человеческой души, чтобы дождаться своего часа и снова погрузить разум в пучину усталости и отчаяния. Птицы щебечут, прячась в молодой нежно-зелёной листве, перепрыгивая с ветки на ветку. Господи, как же иногда хочется оторваться от земли, не чувствовать земного притяжения, просто левитировать, воспринимая окружающий мир каждой частичкой своего тела, чтобы никто не отвлекал, не разочаровывал, не трогал, не мешал. Почему мы ассоциируем свободу с полетом птицы? Забавно, но в среднем, в природе данный класс не живет больше пять-семи лет. О какой же свободе тогда идёт речь, если вся жизнь занята выживанием, а сам полёт сжирает все жизненные силы? Тело — хрупкий сосуд, хочется вырваться из костяной тюрьмы, высвободить себя…
Штефан неожиданно погрузился в полудрёму. Острая нехватка сна и свежего воздуха делают своё дело, постепенно размывая грань между скучной реальностью и бредовыми мыслями. В сутках двадцать четыре часа, из которых десять уходит на учебу, семь с половиной — на восхваление капиталистического режима в виде работы в задрипанной кафешке около недавно отреставрированного храма, который теперь выглядел как гротескное политическое заявление какого-то гея — коммуниста — анархиста, и одного из старейших университетов России, поэтому часто кофейня наполнена студентами, музыкой и сплетнями, можно сказать, она «живет», потом два с половиной часа — на транспортацию своего бренного тела из одной жопы Москвы в другую, остальное же — на бессонную ночь с размышлениями по типу: «Сколько я могу съесть наггетсов перед тем, как отойти в Царство Небесное?»
Дверь в заведение открылась, и послышался отчетливый мерзкий звон. Семь часов утра. Рановато для студентов-трудоголиков, остальные же божие твари должны подтянуться ближе к церковной службе.
— Наверное, Родион. Это в его стиле. — Штефан невольно улыбнулся от своей мысли. Отрицать тот факт, что Мау был лучом света в темном царстве для Шанина, было нелепо. Тем не менее, Штефан долго свыкался с чувствами к Родиону. Было невероятно трудно признать, что одинокая крепость пала под ударами низкорослого «аристократа» с незаконченным высшим и шилом в жопе. Облокотившись на барную стойку, Шанин разлепил глаза, свет, беспощадно режущий воспаленную сетчатку, не давал сфокусироваться на Мау.
— О-о, неужели, это мое любимое кофешоп-ау?
— Родион, пошёл на хуй отсюда. Все настроение мне испортил с утра пораньше, собака. — Штефан шутя насупился. По типу личности Шанин, скорее — флегматик, которого почти невозможно вывести из себя или растормошить, конечно, это не означает, что он не может вставить какую-то колкую фразочку или дать по панамке. Мау это прекрасно понимал, поэтому не обижался и с таким же успехом парировал скабрезности.
— Фу, какой неприятный! У тебя тут alt-J играет. Ты, Штеф, чиллить и вайбить должен, а не быковать на гостей. Такая благодать, а ты как всегда нелюдимый и вредный говнюк. Мой любимый говнюк, конечно же, но тем не менее. — низкий смех прокатился волной по пустому залу, а джинсовка, подаренная Шаниным на их первую годовщину, приземлилась на ближайшее кресло. — Сделай-ка мне кофейку, Штеф.
— А кофеек-то какой? Латте? Капуччино? Как обычно? Или, может, ушат говна? Тебе повезло, что память у меня хорошая, дай мне пару минут. А пока буду делать, расскажи, что у тебя там с зачетами? — Готовка кофе, мягко говоря, затянулась. Мау не хотелось отпускать, они и так уже пару недель толком не виделись. Хочется вдоволь наговориться, чтобы обоим не было настолько тошно друг без друга. Однако Штефан молчал, внимательно слушая и запоминая каждую деталь, каждую интонацию, чтобы позже воспроизвести голос Родиона в тот момент, когда тоска накроет с головой и единственное, что сможет делать Штеф — это горько плакать до отупения, когда лицо опухает и становится трудно дышать, чтобы сбросить эмоциональный накал.
— Возвращаясь к неосторожно брошенной тобой фразе. Почему же сразу нелюдимый? Я вообще-то скучал. Мне тебя не хватало, знаешь ли. Когда ты рядом, у меня тахикардия начинается. Хотя это может быть от трех Red Bull’ов подряд… Но мне в радость твоя компания. — Шанин вышел из-за барной стойки, чтобы нежно взять Родиона за запястья. Его кожа невероятно мягкая и вся в родинках, ни одной мозоли, ни единого шрама. Чертова белоручка. Штеф попытался сделать то, что обычно больше всего избегал — заглянуть в глаза. Обычно ему было так неловко, что он невольно напрягался, отчего его пальцы начинали подрагивать, и в конце концов отводил взгляд. Такие гляделки были всегда в тягость для Шанина. В чем смысл смотреть в окно, в котором горит свет, но никого нет? Помимо того, что это было эмоционально изматывающее занятие для интроверта, который выходит один раз в неделю в магазин, а остальное время пытается восстановить внутренний баланс, так и поддерживать зрительный контакт было невероятно, блять, трудно. Сначала кажется, что твой собеседник, действительно, тобой заинтересован, поглощен, он или она внимательно следят за твоей мыслью, словно ястреб за своей жертвой, чтобы найти несоответствие, поспорить, но чем дальше вы общаетесь, тем больше тебе кажется, что весь энтузиазм в ее или его взгляде затухает. Сначала идет тоска, потом скука, постепенно отдаляющая вас от друг друга, а в конце ничего — оглушающая пустота. Апатия. Медленно твои слова превращаются в бессвязный бред и кошмар, от которых твой собеседник отмахивается, как от назойливых мух. Штефан очень боялся наскучить Мау, поэтому часто не погружал его в свои размышления, опасаясь потери близкого человека. Объективно, Шанину нечего было бояться, Родион весь искрился пониманием и теплотой, его взгляд был наполнен бесконечной любовью и всепоглощающей добротой. Господи, ни одной морщинки на изящном, румяном, круглом лице. Видно, что детские черты со временем стали чуть-чуть острее, придавая юноше более зрелый вид. Что же за невинное дитя?
— Штеф, mon chère, ты хорошо себя чувствуешь? Просто, вид у тебя загнанный и замученный.
— Все, как обычно. Тебе не стоит обо мне переживать, amica mea. Мы, немцы — народ живучий. Короче, спасибо, что пришел. Мне прям становится легче дышать рядом с тобой, и знаешь… Я не привык произносить благодарственную речь. Надеюсь, показать будет проще. — Шанин отпускает запястья Родиона и приобнимает того за талию, медленно наклоняясь и целуя верхнюю губу Мау. Ну так, чисто по-христиански. На заднем фоне мелодичная 3WW сменяется на грустную Nara, придавая всей ситуации некую легкость и душераздирающую близость.
— Это что служба началась? — резко отрывается смущенный Родион.
— Что?
— Ты не слышал колокола? — Мау задает вопрос и, не дожидаясь ответа, накидывает джинсовку.
— Подожди, Родион, кофе-то возьми! — Штефан ловко ловит своего молодого человека за руку, вручая его любимый малиновый раф.
— Отлично, опоздал бы, так еще бы и стакан забыл! — Мау быстро прижался губами к щетинистой щеке и также быстро отпрянул. — Спасибо, чтобы я без тебя делал, мой верный бариста. — Шепотом добавив, — Знай, что для тебя я всегда на связи. Звони или пиши, без разницы. Только не страдай в одиночестве, умоляю.
Родион пулей выбежал из кафешки, влетев в бедолагу, которому не повезло в это мгновение открывать дверь.
— Шанин, это что за умалишенная школота? — Да-а, Шохин, собственной персоной, и не в лучшем расположении духа. Прискорбное зрелище.
— Не обращайте внимание. Просто мой кореш-левак с младшего курса.
— То есть, твой fuckboy? Понял — принял. Я не знал, что ты into kinky stuff but it’s fine. I am not fond of kink-shaming u kno. Tbh, ya boy looks FOIN! — вот он, настоящий Виктор — бирюзовый петух с очень хуевой натальной картой и Марсом в сранном ретрограде, потому что другого объяснения, как можно 24/7 собачится со всем миром и поливать каждого несогласного говной, а потом выходить сухим из воды и обожаемым со всех сторон, у меня нет. Ну либо по природе он — полнейший конч с харизмой на уровне голливудских звёзд, горячо любимых публикой, которые в тайне людьми торгуют и говно пожирают. Такая теория имеет место быть.
— Рот свой закрой, Шохин. Я тебя мысленно пожалел, а ты меня доебываешь с порога. Ни стыда ни совести. Как Римма вообще тебя, кусок говна, терпит?
