4
24 августа 2020 г., 04:43
Тишина — Molchat Doma
Только эхо разольется
Легкий ветер пронесется
Больше не скажи ни слова
Тишина возродится снова
Три часа ночи. На заднем фоне играла «Тишина». Уже не умиротворенная ночь, но еще не беспокойное утро. Снаружи ни одного человека, за исключением изредка проезжающих безбашенных мотоциклистов, чьи металлические чудища, нарушают городской, такой хрупкий покой своим оглушающим рычанием, неприятно режущим и без того чувствительный слух Родиона. Молодой человек сидел на холодном подоконнике, вглядываясь в серый безжизненный пейзаж: дома действительно молчат, угрюмо и безразлично, на одном из них во всю высоту написано «Нагатинский затон». Красиво. Сексуально. За спиной послышались быстрые и нервные шаги, должно быть, блудный Шанин возвращается с «сигаретных» поисков, Мау шустро спускается с подоконника, отчего настольная лампа, нашедшая свое пристанище на пыльном паркете, слегка пошатнулась, как только ноги касаются холодного потертого деревянного пола, резкая боль ударяет в виски, напоминая, что ему вообще не десять лет, чтобы так скакать и надеяться, что башка не треснет к хуям, в глазах начинает темнеть. Пришлось схватиться за подоконник, чтобы не завалиться на паркет. Постояв так минуту, Родион отошел к светлому книжному шкафу и начал его осматривать. Кто, блять, решил, что бежевый шкаф и темно-коричневый пол заебастенькое сочетание? Наверное, тот же человек, который считает Сочи — вершиной архитектурного мастерства. Мау потянулся к задрипанному корешку книги.
— Вообще-то шкаф — раритет, так что убери свои загребущие сосисочные руки прочь. — Штеф уткнулся губами в жилистую тонкую шею Родиона, нежно зацеловывая ее.
—Ты че делаешь, собака смрадная? Мы ж лучшие друзья! — Мау развернулся и увидел фирменную шанинскую улыбку с оскалом, Штефан аккуратно кладёт ладони на его шею, поглаживая большими пальцами щеки своего молодого человека, и снова припадает к губам.
— Ты такая душка, Родион. — Шанин пытается углубить поцелуй, но Мау чувствует терпкий, горький вкус и запах сиг, которые раздирают девственное, не прокуренное всякой дешевой дрянью горло. Не очень-то и романтично. Описание в книгах — полнейший пиздежь и провокация.
— Иу-иу-иу-иу, жесть, ты воняешь… — с фальшивой задумчивостью сказал Родион, отпрянув от Штефа.
— На секундочку, «Camel Blue» — одни из неплохих сигарет за свою-то цену. Тем более, выбор у соседа был небольшой. Скажи спасибо, что не красная «Ява». Всего-то одну скурил, не жалуйся, ЗОЖник. — Шанин опустился на рядом стоящую кровать, достал сигарету из помятой пачки, лежащей в кармане старых батиных штанов, так удачно «приватизированных» сыном, и обыденно закурил. Чтобы как-то не задохнуться от удушающего химозного дыма, Родион открывает окно и вдыхает спасительный воздух.
— Ночь пахнет сгоревшим пластиком. — Мау громко выдыхает.
— Может быть, ну или это ещё с того раза, когда я поджег окно. Видимо, запах так и не выветрился. — Штефан задумчиво покрутил зажженную сигу и затянулся. Его молодой человек, пытаясь чем-то себя занять, возвращается к побитому шкафу. Родион находит тот потертый корешок с уродскими прописными буквами цвета фукси. Гламур, епта, базара ноль. По сравнению со своей «соседкой» «Капитал» Маркса выглядит как святой Грааль, который ни разу не читали, но на который усердно и активно молились, видимо, чтобы попросить прощения за своё вонючее буржуазное нутро. Родион прищуривается, пытается прочитать название книжонки.
— Это что?! Ульяна Соболева рядом с томиком «Капитала»?
— Ну да? А что?
— Пошлость, звенящая пошлость!
— Как сказал Иисуся, не судите, да не судимы будете. Странно, что мою любовь к Хоффманите ты принял спокойнее. — Шанин, наконец-то, докурил и кинул окурок в маленькую глиняную вазочку, стоящую рядом кроватью. Детская поделка? Разве у Штефа были брат или сестра? Увидев, что парень перестал засирать воздух, Родион плюхается рядом. Кровать хрустит, пердит, но сдерживает удар.
— Не прыгай на кровать, я твоим поджарым телом наслаждаюсь, а вот выдержит ли его кровать. Это очень большой вопрос.
— Очень смешно. — Родион прикрывает глаза, пока Шанин подкладывает руку под голову своего молодого человека, чтобы тот лег вплотную. Рука, конечно, отсохнет, но поебать. Руки-то две, но они и так не понадобятся. После магистратуры только ужас, кринж, хуета… и безработица.
— Я в тянул себя в какую-то драму. Я не в кино, я это понимаю… — Шанин запел. Редкое зрелище, однако. Когда людям плохо, они либо пьют, пока не выблюют всю свою злобу и печаль вместе со всем содержащимся в желудке, либо уходят в музыку, ну если имеют талант, хотя когда кому-то мешало его отсутствие. Штефан неоспоримо был талантлив. На слух подобрать аккорды, спеть «Владимирский централ». Все по его части.
— Может, ты как-нибудь сыграешь на гитаре? — Родион приоткрыл глаза и окинул взглядом одиноко лежащий инструмент, обклеенный наклейками с персонажами из «Кадетства».
— Не думаю, что это хорошая идея. — Шанин вздрогнул, видимо, нервишки шалят.
—У тебя пальцы такие красивые, ты сама по себе музыкальный. — Мау взял ладонь и поцеловал бледные костяшки.
— Знаешь, мой бывший говорил обратное. — Штефу неприятно было о таком говорить, весь образ непоколебимого и независимого гея-диссидента сразу же сходил на нет. Он повернул голову набок и уставши посмотрел в лучезарные с вкраплениями лазури глаза.
— Мартин? Маргинал английского разлива только и всего, тебе не стоит слушать того, от кого воняет говной за тысячи километров. — Родион аккуратно приподнимается на локтях и ложится сверху на Шанина, целуя своего молодого человека в нос, — Пора закругляться, три часа ночи — страшное время, когда ты начинаешь себя эмоционально накручивать, ненавидя себя за каждую ошибку, когда-либо совершенную. Спокой ночи.
Мау выключает одиноко горящую лампу и кладет свою голову на грудь Шанину. Снова воцаряется тишина.
***
Родион неожиданно просыпается, голова кажется тяжелой, будто она весит целую тонну. Ветер неприятно продувает ноги через открытое окно. Мау чувствует, как Штеф мелко дрожит, он болезненно сосредоточен и напряжен из-за чего, на его бледном лбу проступают морщинки. Родион неуклюже приподнимается и тянет свою руку к плечу Шанина, чтобы встряхнуть его и развеять кошмар, но не успевает. Штеф резко опирается на локти, слегка подрагивая всем телом и чуть не сталкивается лбами со своим молодым человеком. Родион садится на бедра Шанина и прикладывает ладонь к его мокрому и бледному лбу.
— Что случилось? Ты выглядел… стремно. Кто-то пришел по твою грешную задницу? — Мау мягко провел ладонью по кудрявой «гриве», которая сейчас больше походила на гнездо.
— Препод по социологии.
— Препод по социологии? Видимо, манифестацию провел, чтобы увидеться с тобой в неучебное время. Может, мне пора начать ревновать? — Родион усмехнулся, аккуратно укладывая Шанина на спину.
— Ничего серьезного, просто вспомнил слова Господина Немца. Он как-то сказал, что если вдруг все социологи вымрут, то никто ничего не заметит. Было бы иронично, если бы я помер как собака последняя, но что-то все-таки изменилось бы… — Штеф не успел договорить, как его неожиданно прервал Родион.
— Идиот, за тебя говорит недосып, не слушай человека, у которого на аватарке стоит аниме! — Мау ложится на Шанина и крепко обнимает его, кладя голову на грудь своего молодого человека. Усталось потихоньку накатывает, и злость уходит куда-то на задний план— Давай разберемся с твоим потоком злоебучих мыслями попозже? Тебе и мне реально нужен здоровый сон. Ни ты, ни я не готовы делиться своими травмами и лить слезы. Не хочу затопить твоего соседа. Не хочу лишний раз с ним сталкиваться. Он похож на человека, который во время злости пиздит стены, а в свободное время ходит на митинги ультраправых.
— Что ж ты близок к правде, meine Liebe. Поговорим завтра.
***
— Ебанная нерусская блядина!
*глухой удар в стену*
