Алый полководец: перерождение

      Пробуждение было пыткой. Не мягким возвращением из мира снов, а резким, болезненным рывком из спасительной темноты. Тупая, ноющая боль пронзала каждую клетку тела, словно меня долго и методично избивали. Во рту стоял отвратительный привкус старой меди и горьких трав, а веки казались свинцовыми — я их едва могла приоткрыть. Слабость была такой всепоглощающей, что единственным желанием было провалиться обратно в объятия Морфея, где не было ни боли, ни мыслей. Что, черт возьми, происходит? Какое мое последнее воспоминание?        — Ты очнулась! — услышала я женский голос… Нами? Что происходит? А что вообще было?        Я с усилием, которое показалось титаническим, подняла левую руку, чтобы коснуться виска, и замерла. Рука была плотно забинтована от кисти почти до самого плеча. Белая ткань, пропитанная чем-то терпко пахнущим. И тут же, словно прорвавшаяся плотина, на меня обрушились воспоминания. Ужасающий циклон за бортом, подступающая тошнота и слабость, а еще нестерпимый зуд во всем теле.       — Сколько я… — голос был не моим. Он был тихий и хриплый. Я сглотнула, пытаясь смочить пересохшее горло. — Сколько я была без сознания?       — Четыре дня! — воскликнула Нами, и ее радостный крик ударил по вискам. Она выглядела свежей и отдохнувшей, лишь легкая бледность напоминала о ее собственной болезни.        — Не так громко… я оглохну, — простонала я, с трудом садясь на кровати. Нами куда-то ушла, будто что-то вспомнив.        Комната качнулась. Я вцепилась пальцами в жесткое одеяло, пытаясь сфокусировать зрение. Мы были в какой-то комнате из грубого камня, обставленной медицинскими шкафами и полками с книгами. Где мы вообще? Хотя Нами спокойна, а значит все в порядке.       Следом за болью пришли воспоминания. Нечеткие, смазанные, будто я смотрела на них сквозь мутную воду. И все же я не могла отделаться от них, как от наваждения. Это был не сон, нет. Слишком реально. Сознание зацепилось за ощущение сильных рук, которые без тени брезгливости придерживали мой лоб, пока меня рвало и било в ознобе. Как чья-то широкая спина была единственным источником тепла в мире, полном холода. Холода? Эта мысль заставила меня оторвать взгляд от своих рук и посмотреть в сторону высокого окна. За стеклом бушевала метель, снежный вихрь заслонял небо. Сердце пропустило удар. Значит… это был не бред. Это все было на самом деле.       Не прошло и минуты, как дверь в комнату распахнулась с такой силой, что, казалось, сейчас слетит с петель, и в проеме возникла знакомая фигура. Я обернулась. Ророноа. Его скулы были непривычно напряжены, а на виске проступали вены. Он зол? Я не успела даже рта раскрыть, как он преодолел расстояние между нами в два шага и…       Сгреб меня в охапку.       Мои глаза шокировано расширились до размера блюдец. Тело, и без того слабое, совершенно одеревенело в его руках. Мозг отчаянно пытался обработать происходящее. Зоро. Меня. Обнимает. Части уравнения никак не складывались в верную картину. Мне бы пожаловаться, что от его жесткой хватки ноют ушибы и саднит кожа, но я забыла, как дышать, не то что говорить. Что за чертовщина здесь творится? И мне кажется, или его широкие плечи мелко, почти незаметно, подрагивают?       — Ты жива… — это был не вопрос. Это был выдох. Хриплый, дрожащий шепот прямо мне в волосы, в котором смешались облегчение, неверие и еще что-то, чему я не могла дать название.       Этот шепот сбил все мои и без того путаные мысли. Краем глаза я заметила, как Нами любопытно высунула нос из-за дверного косяка, но, увидев эту сцену, тут же с виноватой улыбкой исчезла. Предательница! Оставила меня одну на растерзание этому ходячему недоразумению.       — Ророноа… — я наконец обрела голос, вкладывая в него все остатки своей воли. — Ты меня сейчас раздавишь! Пусти! — собрав последние силы, я уперлась ладонью в его плечо и оттолкнула. К моему удивлению, он поддался почти сразу, словно моя слабая попытка была последней каплей, вернувшей его в реальность.       Чувствую себя странно… Мне кажется или у меня лицо горит? Надеюсь кажется… Вот бы он подумал, что это от лихорадки.       Зеленоволосый мечник на секунду замер, глядя на меня тяжелым, изучающим взглядом, от которого по спине пробежали мурашки. А потом его губы тронула кривая усмешка.       — Заставила же ты нас поволноваться… — его голос все еще звучал глухо, но в нем уже появились привычные насмешливые нотки. Он, не спрашивая, взял мою забинтованную руку, осторожно переворачивая ее ладонью вверх, и стал что-то высматривать.       Так! Эта внезапная смена тона и бесцеремонность нравились мне все меньше и меньше! Я рывком выдернула руку.       — Все было не так уж и плохо! — выпалила я, отползая на кровати подальше и стараясь вернуть себе хотя бы видимость контроля над ситуацией. Хотя на самом деле я контролировала примерно ничего. Особенно бешено колотящееся сердце.       — Будешь продолжать меня избегать? — я вздрогнула. Я не видела его лица, но его голос… в нем не было ни злости, ни насмешки. Только глухая, беспросветная усталость, от которой у меня у самой свело скулы.       — Я тебя не избегала! — слова вылетели сами собой, и ложь обожгла язык. Я тут же поправилась, пробормотав тише: — Ну… может, самую малость…       — Почему?       Этот простой вопрос заставил меня поднять голову. Он сидел на стуле у кровати, наклонившись вперед и уперев локти в колени. И смотрел на меня. Не просто смотрел — буравил тяжелым, изучающим взглядом, в котором не было ни лазейки, чтобы спрятаться.       — Потому что… — мне пришлось сглотнуть, чтобы голос не дрогнул, — потому что это все заходит слишком далеко. Потому что мы вот-вот пересечем черту, за которую нельзя заходить. — Каждое слово давалось с трудом, словно я тащила на себе неподъемный груз.       — И что в этом плохого? — он говорил поразительно спокойно, и это сбивало с толку куда больше, чем если бы он начал кричать. Его спокойствие разрушало все мои заготовленные защитные барьеры.       — Но так быть не должно, — я почти срывалась на крик, отчаянно цепляясь за свою выстроенную логику. — Когда все закончится, мы станем расколом в команде! Я не хочу этой неловкости, этих косых взглядов. А я уверена, что ничем хорошим это не кончится. И скорее всего… по моей вине.       Последние слова я произнесла почти шепотом, но в звенящей тишине он их услышал.       — Ты так уверена, что ни к чему не приведет? — его голос стал тише, но острее, как лезвие.       — Уверена, — отрезала я, глядя ему прямо в глаза, хотя внутри все сжималось от собственной лжи. С ним я ни в чем не была уверена.       — Но почему? Я ведь чувствую, что тоже тебе небезразличен! — вот оно. Его спокойствие лопнуло. Он подался вперед, в его голосе зазвенел металл и откровенное недоумение.       — Ты ошибаешься! — выпалила я слишком быстро, слишком громко. И тут же острая, щемящая боль пронзила грудь, словно мое собственное сердце протестовало против этой наглой лжи. Я резко отвернулась, больше не в силах выдерживать его взгляд.       — Ошибаюсь? — слово прозвучало тихо, почти шепотом, но в нем было столько стали, что я похолодела. Его глаза резко потемнели, превратившись в два темных омута. Не успела я что-либо сказать или даже подумать, как его рука стальной хваткой впилась в мой локоть. Рывок был таким резким, что из горла вырвался сдавленный вздох, и меня швырнуло прямо к нему. Мир сузился до густого запаха железа и терпкого алкоголя, а его вторая рука властно легла мне на затылок, пальцы запутались в волосах, не оставляя ни единого шанса отвернуться.       Я понимала, что он собирается сделать. Мозг отдал приказ — бежать, кричать, сопротивляться. Но тело, парализованное шоком и его внезапной яростью, не подчинилось. Я лишь замерла, когда его губы обрушились на мои.       Это не был нежный поцелуй. Он был требовательным, почти злым, наказанием за мою ложь. Его обветренные, но горячие губы сминали мои, неподвижные и холодные. На несколько секунд время остановилось. А потом меня накрыло осознанием, словно взрывной волной. Жар стыда и возмущения опалил лицо. Так нельзя! Я должна сопротивляться!       Я уперлась руками ему в грудь, пытаясь отпихнуть, но это было все равно что толкать каменную стену. Он с легкостью перехватил мои запястья, одним движением завел их мне за спину и прижал к себе еще теснее, лишая последней возможности для маневра. Теперь между нами не было ни миллиметра свободного пространства.       Воздуха отчаянно не хватало, легкие горели, а в голове стучал пульс. Жар, исходивший от его тела, плавил остатки моего здравомыслия. И тогда, против всякой логики, против всякой воли, мое тело предало меня. Губы, до этого сжатые в тонкую линию, дрогнули и неуверенно, неловко попытались ответить.       Он тут же это почувствовал. Я услышала тихий, торжествующий рык у него в горле, и напор поцелуя сменился. Он внутренне ликовал от полученного ответа. И мое сопротивление испарилось. Растаяло, как снег под палящим солнцем. Руки в его хватке обмякли, разум затуманился, и что-то внутри, в самой глубине души, отозвалось на эту дикую нежность с сокрушительной силой.       Но именно в этот момент, когда я была готова окончательно утонуть, что-то щелкнуло. Словно меня облили ледяной водой, возвращая в реальность. Осознание своего поступка — не его, а моего ответа — ударило наотмашь.       Боже, что же я творю?       — Придурок! — излишне громко крикнула я, отталкивая его с такой силой, что он отшатнулся. Ярость закипала во мне, обжигая каждую клеточку. Звонкая пощечина разнеслась по комнате, оставив на моей ладони покалывание, а на его щеке — яркий след. Дыхание сбилось, грудь тяжело вздымалась. Меня трясло, и я не могла понять, было ли это от бушующего во мне гнева или от его наглых прикосновений, которых я даже не хотела вспоминать.       — Джерилл… — его голос прозвучал как-то слишком спокойно, и это только подлило масла в огонь.       — У тебя нет вообще никакой совести, да? — выдавила я из себя горькую усмешку, чувствуя, как злость внутри меня разрастается, поглощая все остатки самообладания. Как он смеет так со мной обращаться?       — Послушай, может мне и не стоило этого делать, но прекрати отрицать очевидное! — в его голосе прозвучало раздражение, но я была слишком поглощена своей яростью, чтобы прислушиваться.       — Очевидное? Ну может ты мне не совсем и безразличен, но что это меняет? — слова вырывались из меня, полные отчаяния и злости. Мне было абсолютно плевать, услышит ли кто-то еще нашу ссору, разнесется ли она по всему замку. Гнев захлестывал меня с головой, заглушая любые разумные мысли.       — Тогда объясни мне что не так? Что тебе еще надо? — он тоже начинал выходить из себя, его лицо покраснело, а глаза потемнели. — Вместо адекватного диалога ты только бегаешь от меня как от огня!       — Ага, а при попытке это обсудить, ты на меня набрасываешься! — я не сдерживалась, голос сорвался на крик. — Вот это я понимаю диалог!       — Я признаю, что был не прав, но…       Мне хотелось закричать, чтобы он замолчал, чтобы все это прекратилось. Боль в груди разрасталась с каждой секундой, тупая и ноющая, смешиваясь с подступающим чувством вины, от которого хотелось просто сбежать. Я не хотела слышать ничего, не хотела принимать.       — Но что? Но мне надо принять это все и бежать строить с тобой отношения? — выкрикнула я, перебивая его, голос дрожал, выдавая мое отчаяние.       — Я не это имел… — начал он, но я не дала ему закончить.       — Скажу лишь один раз! — мой голос окреп, в нем звенела сталь. — Между нами ничего нет и ничего не будет! Хватит этого цирка! — последние слова вырвались на выдохе, я чувствовала, как натягиваются нервы, как струны. В ответ он рассмеялся, резко и горько, и этот смех обжег меня сильнее любой пощечины.       — Цирка? Цирк тут устраиваешь только ты своей трусостью! — слова ударили прямо в цель. В груди пронзительно закололо, он был прав, черт возьми, абсолютно прав! Но признать это? Нет, ни за что!       — Трусость? Ты что несешь, тупой маримо! — ярость вскипела, затмевая все остальное.       — От полнейшей дуры слышу! — его голос был низким, в нем клокотала такая же злость.       — Сам ты придурок!       — Кретинка!       — Идиот! — слова вылетали, как пули, мы не контролировали себя, просто пытаясь выплеснуть эту нарастающую волну эмоций. В какой-то момент, когда воздух уже буквально звенел от напряжения, Ророноа резко и сильно ударил кулаком в стену. Глухой удар сотряс комнату, оглушая. Он тяжело и рвано вздохнул, его плечи напряглись, а потом он просто развернулся и вышел, оставив меня одну в звенящей тишине.       Отчего-то в последний момент мне очень захотелось его остановить, но я сдержала себя, скинув это на чувство вины. Но все же… почему мне так больно?       Глаза щиплет… Я обхватила колени руками и зарылась в них. Почему мне так тяжело дышать? Я же поступила правильно, так было нужно… так было правильно… Такие отношения ни к чему хорошему не приведут!       Верно ведь?       Не знаю сколько я так просидела, но на душе было очень уж неприятно, разум говорил, что лучше уж покончить с этим сейчас. Иначе потом может быть еще хуже.       В самый последний момент, когда он уже почти исчез за дверью, необъяснимое желание окликнуть его вспыхнуло во мне так ярко, что перехватило дыхание. Я с трудом подавила этот импульс, убеждая себя, что это всего лишь проклятое чувство вины, разъедающее меня изнутри. Но тогда… почему же мне так невыносимо больно?       Глаза защипало, предвещая жгучие слезы. Я обхватила колени руками, прижимая их к груди, и уткнулась лицом. Дышать стало так тяжело, будто на грудь кто-то положил бетонную плиту. Я же поступила правильно, так ведь? Так было нужно, так было верно! Такие отношения не привели бы ни к чему хорошему. Они обречены, разве нет?       Верно ведь? — этот вопрос бился в голове, и ответа на него не было. Не знаю, сколько я просидела в этой позе, свернувшись в комок, но на душе было мучительно неприятно. Разум твердил одно: лучше покончить с этим сейчас. Иначе потом может стать только хуже. Но эта логика не заглушала ноющую боль, которая, казалось, пронзала меня насквозь.       — Ты уже в порядке? — спустя, наверное, минут десять, я услышала незнакомый голос, и вздрогнув, подняла голову. В дверном проёме, неуклюже прячась, стояло какое-то существо. Мои, должно быть, покрасневшие глаза сфокусировались на нём.       — А ты кто? — голос выдал меня предательски хриплым звуком, поэтому я прокашлялась, пытаясь взять себя в руки.       — Я доктор, пришёл проверить твоё состояние, — ответило существо. Я моргнула, пытаясь разглядеть его получше. Это тануки или олень? И почему у него такой странный, ярко-синий нос? Мысли путались, голова гудела от недавнего эмоционального взрыва.       — Так это ты меня лечил? — я слегка наклонила голову, рассматривая это маленькое, пушистое создание. На удивление, он выглядел… мило.       — Нет, но Докторина сказала, что сейчас она тебя только сильнее расстроит и ухудшит твое психологическое состояние, — пояснил он, и я окончательно решила, что это всё же больше похоже на оленя.       — И как мне тебя называть? — спросила я, и тут он сделал пару робких шагов ко мне, его большие, добрые глаза были полны удивления.       — Чоппер… ты меня совсем не боишься? — его голос был тихим, почти детским. Мои брови слегка приподнялись. Олени ведь не разговаривают, верно? Или это какой-то особенный вид, о котором я не знала?       — А должна? — вопрос вырвался сам собой.       — Ну я же монстр! — заявил он, выпятив грудь с какой-то наивной уверенностью. Услышав это, я не смогла сдержать хриплого смешка, который перерос в настоящий, хоть и немного надрывный, смех.       — Ах-ха-ха! Вот же насмешил! — я вновь посмотрела на него, и несмотря на внутреннюю боль, улыбка тронула мои губы. — Ты слишком милый для монстра!       — Милый? Ты что дурочка? — пробормотал он, глупо посмеиваясь. Его синий нос слегка порозовел, а глаза забегали, отводя взгляд.       — По сравнению с тобой, монстр тут я, — я тяжело вздохнула, чувствуя, как снова наваливается усталость и тоска, и вновь уткнулась лицом в колени. Мои большие рога, должно быть, странно выделялись на фоне сгорбленной фигуры. И как я вообще могла ему понравиться?       — Говорю же, что дурочка! — возмущённо произнёс олень-доктор, но в его голосе теперь слышались нотки чего-то, похожего на заботу. Вдруг, сквозь пелену боли и опустошения, всплыл вопрос.       — Кстати, а что там про мое психологическое состояние? — я подняла голову, вспомнив изначальную причину его визита. Чоппер, склонившись над моей рукой, принялся аккуратно снимать бинты.       — Ну, ваши крики были слышны во всем замке, — его слова прозвучали как приговор, и я обреченно простонала. Конечно, я догадывалась об этом, но где-то в глубине души еще теплилась слабая надежда на обратное.       — И кто нас слышал? — я попыталась сделать голос как можно более безразличным.       — Нами сидела внизу, что-то шептала про двух придурков, между тем сдерживая Санджи, который порывался набить морду тупому маримо, — Чоппер посмеивался, его синий нос забавно подрагивал. — Луффи и Усопп где-то снаружи, так что не должны были слышать, — я почувствовала, как румянец предательски заливает мои щеки. Вздохнув, я постаралась сменить тему.       — Ясненько, а что с этим придурком? — спросила я, стараясь придать голосу максимально отстраненный тон.       — Зоро ушел куда-то, даже слушать Санджи не стал, — ответил Чоппер тише прежнего, его большие глаза смотрели на меня с волнением. — Он очень переживал…       — Не надо защищать этого кретина! — я тут же вспыхнула и рявкнула, хотя внутри все сжималось.       — Но я говорю правду! — всполошился он, его меховые уши слегка прижались. — Он забрался с тобой на спине на вершину этой горы и, кажется, даже не спал с того момента, постоянно проверяя твое состояние!       — Как мамочка, — пробормотала я, резко отворачиваясь, чтобы Чоппер не увидел предательские слезы, которые жгли глаза. Неважно, что он сделал, неважно, как он себя вел. Я все равно считала, что поступила абсолютно правильно.       Правильно ведь… Этот вопрос эхом отдавался в опустошенной голове, не давая покоя.