Pierre est malade

«Я лёг заболевающим, а проснулся больным. Мне вдруг показалось, что осенняя тьма выдавит стёкла, вольётся в комнату, и я захлебнусь в ней как в чернилах» М. А. Булгаков, „Мастер и Маргарита“

— Экая шваль народ... — прошептал Пётр Степанович, неизвестно на что негодуя, и напряг все имевшиеся силы, чтобы подняться с кровати. Он тяжело вдохнул и ещё более тяжко выдохнул, сел, положив локти на колени, и незаметно для себя стал бесцельно блуждать масляными болезненными глазами по своей комнате. Чувствовал Пётр Степанович себя на редкость плохо: грудь будто сцепило, он едва мог вздохнуть, кровь стучала в ушах и беспрерывно стоял какой-то звон, было слышно своё тяжёлое, вымученное дыхание, жар окутал его всего. Он сидел, приоткрыв рот, и жадно глотал холодный воздух, чем сам себе напомнил собаку и невесело усмехнулся. Держать глаза открытыми становилось невыносимо. Пьер раздражённо щурился. Из-за болезни Пётр Степанович не выходил из дому вот уже неделю. Целую неделю он оставался наедине с собой, только изредка замечая приходивших и уходивших лакея и хозяйку дома, в одной из комнат которого квартировался. Всё остальное время он был предоставлен сам себе и своим мыслям, роившимся в голове скользкими шматочками, кои он никак не мог поймать. Порой Пьер лежал с полуприкрытыми глазами, всё также охрипло дыша жарким дыханием, и губы его трепетали, едва слышно шепча какие-то бессвязные слова и фразы, будто одна за другой, без причины и посыла проносящиеся в памяти. Иногда он поднимался, садился, как сейчас, и начинал говорить вслух вполне явным шёпотом, но всё ту же бессмыслицу. Все это были обрывки скрытых дум, запрятанные в глубь сознания когда-то давно или совсем недавно, норовившие выбраться наружу, и Пьер помогал себе только тем, что бредил, и бредил с какою-то особою силой... До окружающих могли долететь лишь лоскутки его тайн, но слушать было некому. Он был один. Этой ночью Пьер вновь не мог заснуть. Он всё сидел и бормотал в темноту, по временам чему-то усмехаясь. Запекшиеся губы его дрожали, голова отяжелела. Хотелось лечь, но подушка была слишком горяча. Хотелось на холод. — Красоту... любить не дóлжно... — вымолвил Пьер, и от речи вслух в ушах застучало сильнее. — Но я... я люблю... хоть и нигилист... А, про-очь... (он махнул рукой) Всё чушь... Он устал говорить и окинул выжидающим взглядом единственное в комнате окно. За ним было чёрно. Жалкий лучик лунного света откуда-то справа слабо освещал раму и подоконник, узкой сизой ленточкой бежал вниз, через стол, на пол, прямо под ноги Пьеру. Он схватился за воротник полурасстёгнутой мятой рубашки, и рука его безнадёжно повисла. Глаза всё ещё были устремлены к окну, будто в нём Пьер углядел для себя цель. — Отрицание... есть отказ... от одной этической системы в пользу другой... — продолжил он, на этот раз уже вполголоса. — Отрицание рождает... веру. Я верой пренебрегаю, я верую в цинизм... Нет, не так: как ж это я, отрицая веру, верую? Полное безверие есть свобода, кажется, так Кириллов говорит... Не понимаю я его... А смотреть иначе: чем плоха вера? Глупа вера в бога, но сильна и оправдана вера в идею... О, я верю в свою идею... Однако, не есть ли это понятия равные? Бог ведь тоже не боле, чем идея... Уверовав в бога, я стану тем же, что есть я, верующий в идею... Стало быть, и не циник я вовсе? А иначе отчего, цинически отрицая, я романтически верую?.. Пьер уронил голову на ладони и часто задышал. Грудь как в тиски сжало. Просидев так немного, покачиваясь вперёд и назад, он резко отдёрнул руки и встал. Пройдя пару шагов, он рухнул на стул и минуты две силился отдышаться. В голове метался ком противоречий, которые он никак не мог разрешить. Пьер снова принялся говорить вслух, чтобы облегчить своё состояние, не обременяя его, помимо прочего, ещё и навязчивыми мыслями. — Никто... никто не важен... ни Шатов, ни пятёрка, ни отец... Люди бренны и порочны... — он вдруг засмеялся: — Ха-ха! Им лгать и их презирать единственно верно, от них мутит... Я ими всеми пожертвую, ибо они следуют своим целям, неимоверно дурацким... А ради действительно моей цели они могут сгодиться... Моё торжество наступит! — воскликнул вдруг Пьер и тут же закашлялся. — Правда... как я это говорил... я лишь идея, муха в склянке... Нужен человек, истинно великий, в кого после смуты все поверят безоглядно... Ставрогин... именно таков, какого надо. Мой идол... гордый, как бог... А отнимут Ставрогина — всему пропасть, всему рухнуть. Я стану жалок, останусь пуст. Что я тогда буду... Нет! Тому не бывать! Он вновь вскочил, быстрым шагом подошёл к окну и нескоро открыл его (трясущиеся пальцы не слушались, бессильно хватались за засов и отпускали). Холодный ночной воздух, бархатный и облегчающий, ударил в нос, но Пьер не почувствовал ни одного запаха, не услышал ни одного звука. Он будто пребывал в ореоле тишины, где было слышно лишь собственное сердце и дыхание. Но глаза его были широко открыты. Он изо всех сил держался за подоконник, боясь, что колени подкосятся и он упадёт... — Главное, легенду! — вскричал он, смотря в тёмное небо, усыпанное, как зерном, звёздами. — И застонет стоном земля!.. И взволнуется море, и рухнет балаган!.. И тогда подумаем, как бы поставить строение каменное!.. В первый раз! Строить мы будем, мы, одни мы!.. Всё это он уже говорил, тогда, стоя перед Николаем Всеволодовичем, безумно заискивая, очертя голову, говорил и говорил ему, а тот назвал его помешанным и с тем оставил... — Не-ет, — протянул он, вспомнив тот их разговор и как-то недобро засмеявшись. — Хе-хе-хе, не-ет! Не верю! Мы будем строить, и вы будете наш диктатор! Вы на них взгляните, и они в вас, в вас одного уверуют, и повинуются вам безгранично... О! Что это будет за прелесть! всевластный и над всеми стоящий Иван-царевич!.. Вдруг Пьер перестал улыбаться и опустил глаза. Он отстранился от окна, поспешно зашагал назад, сел, почти упал на пол посреди комнаты, снова схватился за голову, за волосы, стал страшно хрипеть и метаться... Через мгновение всё разгорячённое, измождённое болезнью худое тело его бледнело, скорчившееся на деревянном чёрном полу. «Хорошо... — думалось Пьеру, — холодно...» Пол и впрямь был холодный. Приникнув к нему, Пьер почувствовал, как живительная прохлада окутывает его всего, и почти безмятежно прикрыл усталые глаза. Прядка светлых волос трепетала над его лицом. Дышалось легче... — Мчатся... бесы... — начал Пьер, всё также продолжая лежать, — рой за роем... В беспредельной... вы-.... вышине... Закончить строфу не хватило сил. Веки налились свинцом и тяжело закрылись, побелевшие тонкие губы замерли. Он заснул.