Сейчас. И завтра. И послезавтра.

— По-моему, я нацеловался на жизнь вперёд, — устало бубнит Прем, пока возится с ключами, — у меня до сих пор губы опухшие. — Нечего было портить столько дублей, — хмыкает Бун и, когда дверь открывается, бочком протискивается в прихожую квартиры Према, — если бы ты так не стеснялся… Прем раздражённо пихает его локтем в бок, со звонким хлопком закрывает за ними дверь и, не развязывая шнурки, стаскивает кроссовки. — Говоришь так, будто тебе было нормально целоваться на камеру, — он ставит пакет из магазина на стол и оборачивается, указывая на Буна пальцем, — давай не будем забывать, что мы запороли три дубля, потому что ты ржал, как придурок. — Над тобой, — Бун треплет Према по макушке мимоходом и прямо у него из-под носа уводит яблоко, — видел бы ты своё лицо… Прем бьёт его по рукам. Сначала по той, что испортила ему укладку, потом по той, что утащила последнее яблоко. — Видел бы ты своё. Всегда с таким серьёзным видом целуешься? — он нахмуривается немного, силясь, видимо, его спародировать. По мнению Буна, получается не очень похоже. Потому что лицо своё он как раз-таки видел, когда отрабатывал сцену перед зеркалом и просматривал отснятый материал с режиссером во время перерыва. Бун надкусывает яблоко и валится спиной на кровать, а затем, всё ещё жуя, говорит невнятно: — Только если целуюсь с хорошенькими парнями. Чтобы убедить их в серьезности своих намерений, понимаешь. Прем хмурится сильнее и смотрит на него сверху вниз тяжелым взглядом. — И сколько у тебя таких было? Бун чувствует этот взгляд буквально кожей, непроизвольно передергивается весь, потом приподнимает голову от кровати и, широко улыбнувшись, уклончиво отвечает: — Достаточно, чтобы не срывать съёмки. Атмосфера неуловимо меняется, Бун даже думает, что в этот раз всё-таки перестарался с издёвкой, потому что на короткое мгновение Прем выглядит уже не столько раздраженным и усталым, сколько сердитым и разочарованным. — А я впервые так вот с парнем целовался, — зачем-то говорит Прем и отходит к шкафу, роется там долго и внезапно швыряет Буну в лицо футболку, которую он специально оставил, когда ночевал тут последний раз, — твоё полотенце где обычно, а зубная щетка… — В шкафчике на второй полке, я помню, — перебивает его Бун, потягиваясь, и зевает, — оно и заметно. — Что? — озадаченно уточняет запутавшийся в рубашке и цепочке на шее Прем, — что заметно? Бун откладывает яблоко на тумбочку, садится и расправляет не спеша измятую футболку. Выглядит она так, будто её стадо коров жевало. — Что впервые целовался, — поясняет он коротко и за край рубашки подтаскивает яростно дергающего себя за воротник Према ближе, — полегче, порвешь же сейчас всё. Тот замирает, позволяя помочь, а потом, оставшись в белой майке, складывает руки на груди и мрачно произносит: — Так я, значит, плохо целуюсь? Тон его Буну не нравится, веет от него опасностью и глупой ссорой. Он, если быть честным, и не подумал, что Прем может его понять как-то не так. Поэтому поднимает ладони в примирительном жесте и быстро возражает: — Я такого не говорил. — Не говорил, — соглашается Прем, — но всё равно думаешь, что я был ужасен, да? Бун чешет растерянно затылок: — Не считая того, что ты постоянно забывал свой текст, дважды уронил меня с кровати и один раз упал с неё сам, всё было вполне ничего. Для первого-то раза. Он замечает, как шея Према идёт красными пятнами, и добавляет: — Но главное, что у нас в конце концов всё получилось. Тебе просто опыта в таких поцелуях не хватает, тренингов маловато было, и… Прем, упершись горячей ладонью в грудь, опрокидывает его обратно на спину. Буна тут же простреливает чувством дежавю: ровно в такой же позе они лежали на съемочной площадке, пока снимали материал для тринадцатого эпизода. Только неловкий и дерганный Прем лежал под ним, а не придавливал сверху своей непонятной яростью. Прем наклоняется ниже, касается случайно кончиком носа, а потом резко прикусывает Буна за нижнюю губу и целует. Не так, как на репетиции или съёмках, когда они едва касались друг друга губами, а глубоко и влажно, пробуя на вкус и отбирая дыхание. Бун решительно отталкивает его и, прищурившись, проговаривает тихо: — Если ты решил таким образом что-то мне доказать, отомстить или, не знаю, набраться опыта сейчас за мой счёт, то прекрати. — Что, я недостаточно хорошенький для тебя? Слишком толстый? — спрашивает Прем. В его хриплом неузнаваемо низком голосе слышна злая решимость. Он не дает ему двигаться, прижимает руки к кровати и легко трогает горячими обкусанными губами то щеку, то уголок губ. — Не нравлюсь? Бун вздрагивает, когда Прем чувствительно целует его чуть ниже уха, и, так ничего ему и не ответив, рывком переворачивается. Они меняются местами, Бун садится Прему на бёдра и, тяжело дыша, говорит: — Мне не нравится просыпаться утром в пустой постели. Прем долго смотрит на него снизу, а потом, опираясь на локоть, приподнимается, хватает Буна за ткань рубашки, тянет требовательно на себя и выдыхает в лицо: — Но ты ночуешь у меня. Они напряженно пялятся друг на друга, снова касаются носами и делят один вдох на двоих, как тогда, на тренинге, с которого их выгнали. Бун через силу отворачивается и кое-как выдавливает: — Только сегодня. Ухо обжигает, когда Прем, клацая звонко зубами по сережкам, прикусывает мочку, по шее прокатывается волна мурашек, пальцы на ногах непроизвольно поджимаются, а Бун зажмуривается и резко выдыхает носом весь воздух из лёгких. — Так оставайся и завтра. И послезавтра, — доносится до него сквозь шум крови в ушах, —у меня даже парочка трусов твоих есть в шкафу. — И после послезавтра? — нервно смеётся Бун и приоткрывает глаза. Мир переворачивается ещё раз. — После послезавтра — обязательно, — Прем нависает над ним, убирает упавшие ему на лицо волосы и, завидя вопросительный взгляд Буна, вносит ясность, — после послезавтра у нас выходной. И мы можем вообще не вылезать из постели, если её пустота так тебя беспокоит.