Лекарство от самоубийства

      Крушвице 6. Небольшой по своим размерам дом таил в себе множество тайн и событий, пропитанных страхом и отчаянием. Зайдя в каждую квартиру, можно было не просто познакомиться с печальной историей их владельцев и арендаторов, но и ощутить ледяное дыхание государства, проникающее сквозь тонкие стены. Они жили в своём хрупком мире, яростно невзирая на суровую реальность, где каждый день преследовался новыми директивами правительства, напечатанными на дешевой серой бумаге, а твои шаги бдительно контролировались смотрителем дома. Воздух здесь всегда пах пылью, дешевым табаком и страхом. Квартира номер 4 таила за своими облупившимися стенами печальную и весьма трагичную историю своей нынешней обитательницы.

***

Её отдали замуж в возрасте 20 лет. Юная, неискушенная, амбициозная, в её глазах плясали беззаботные огоньки радости и позитива; она мечтала сделать этот мир лучше, привнести в него каплю света, и пусть сводки новостей твердят о новых запретах, люди не должны жить в страхе вечно. Однако, амбиции девушки разбились вдребезги об закрытую дверь квартиры, в которую она въехала вместе с человеком, которого едва знала, но которому поверила, назвав его своим мужем и доверив ему свою жизнь. Весь светлый и яркий мир Доры Ноэль исчез с первым ударом, а после со вторым, с третьим. Он бил ее, невзирая на невинную юность молодой девушки, невзирая на то, что она ничего ему не сделала. Она просто хотела.жить. Каждый удар был уроком покорности, каждое унижение — гвоздем в крышку ее прежнего «я». «Приберись в комнате!», «Твоё место на кухне!», «Иди и постирай вещи», «В этом доме главный я, потому слушайся и выполняй, что я тебе говорю!» — это была лишь жалкая малость тех язвительных фраз, что ежедневно получала в свой адрес девушка. Всякое неповиновение порождало яростный скандал, всякое неверное движение — новые ссадины и побои на исцарапанном и беззащитном теле. Слуга, рабыня, подчиненная, но никак не жена. Ровно 9 лет Дора влачила существование в заточении злополучной квартиры, где каждый день мог оборваться ударом кулака или внезапным визитом людей в серых шинелях. Побег из квартиры, где по ее наивным мечтам она планировала провести остаток жизни в объятиях любимого, стал для неё едва различимым светом в конце бесконечного мрачного туннеля. Она бежала по темным, полупустым улицам, спотыкаясь о неровности тротуара, изредка оборачиваясь и скрываясь в переулках, ибо ей казалось, что он вот-вот рядом, что он её настигнет; страх всецело овладел её рассудком, сжимая горло ледяной рукой. Год. Ровно год унизительных скитаний из квартиры в квартиру, из угла в угол. Круг знакомых стремительно сужался, и впоследствии не осталось уже никого, кто согласился бы приютить у себя затравленную и несчастную девушку, в чьих глазах когда-то мерцал живой огонёк. Последние крохи доверия к миру испарились.

***

Крушвице 6 — этот небольшой многоквартирный дом, куда в отчаянии направили Дору последние знакомые, стал финальной точкой так называемого спасения. Серое, подернутое городской копотью здание. Небольшая квартира номер 4, настороженно молчаливые соседи и управляющий, за суровым и усталым справедливым взором которого скрывается своя не без того грустная история, казалось, нет в мире места тише этого. По крайней мере, так отчаянно хотела верить Дора. Хотя бы здесь, хоть ненадолго. Очередной серый день не отличался от всех предыдущих. За окном печально барабанил дождь, стекая грязными ручьями по стеклу, а солнце и вовсе скрылось за непроницаемой пеленой серых туч. Казалось бы, приятно было бы в такую погоду помечтать о лучших днях или отдаться воспоминаниям из детства, однако, резкий, авторитарный стук в дверь заставил девушку вздрогнуть и оставить затеянное. Сердце привычно сжалось в комок. — Мисс Ноэль…- тихо, но не без твердости, начал Штейн (управляющий, на вид суровый мужчина, однако, один его взгляд таил в себе столько немой боли и ответственности, что становилось не по себе). — Я внесу плату за квартиру в ближайшее время! — испуганно протараторила Дора, не решаясь поднять опущенного взгляда — На работе проблемы с… Выплатой. Но я обещаю, что всё погашу в ближайшее время! Голос звучал фальшиво даже в ее собственных ушах. Естественно, никаких проблем с выплатой у Доры не было, однако, раскрывать Штейну горькую правду о том, что девушку буквально вышвырнули с работы под надуманным предлогом, не заплатив ни копейки, она была не намерена. Признаться в такой беспомощности было равносильно очередному унижению. Ровно минуту он стоял, пристально вглядываясь в растерянные и в то же время глубоко печальные глаза девушки. Его молчание было тяжелее крика. — Я выплачу, обяза… — вновь, еще более нервно, повторила Дора, взглянув на управляющего, сминая и без того потрепанное платье в белых от напряжения костяшках пальцев, но тут же была перебита. — У вас болезненный вид, мисс Ноэль. Вы бледны как мел. Вы плохо спите и — прошу прощения, что лезу не в своё дело, но это моя обязанность перед жильцами — вас явно что-то тяготит. — поправив тяжелую связку ключей, звенящую угрожающе, Карл ждал ответа, которого долгое время не получал. Его взгляд был не осуждающим, но проницательным. — Мой муж… Он…- тихо, едва слышно, начала девушка, как вдруг на весь коридор раздался пронзительно звонкий голос. — Папа! Моя кукла! Она снова потерялась! Патрик не хочет её искать! Он говорит, что я сама виновата! — Маленькая фигурка в простеньком платьице выскочила из квартиры Штейнов, ее лицо было раскрасневшимся от обиды. — Марта, сейчас мне некогда, поищем игрушку позже. Нужно позвонить одним очень важным людям. — встав перед дочерью на одно колено, Карл провел грубоватой ладонью по ее волосам, стараясь слегка улыбнуться. Но улыбка не дотянулась до глаз, в которых читалась усталость и тревога. — Но папа! Ей будет страшно одной, без меня! Она же моя! Ты не любишь меня, да? — по щекам ребёнка побежали крупные капли, оставляя за собой влажные дорожки. Нижняя губа предательски дрогнула. — Я найду твою игрушку позже. — разочарованно выдохнув, Штейн взял дочку за руку, стараясь не смотреть в ее полные слез глаза. Плечи его слегка ссутулились под грузом неотложных дел и детского горя. — Карл, стойте! — выждав неловкую паузу, а после переведя взгляд на ребёнка, по щекам которого уже потекли две слезинки, Дора прикрыла входную дверь, поравнявшись с управляющим. Что-то дрогнуло внутри, что-то давно забытое и теплое. — Позвольте я поищу куклу? Уверена, она затерялась где-то на цокольном этаже. Я быстро. — Ее собственные проблемы на мгновение отступили перед этим детским горем. — Право, не стоит, мисс Ноэль, ведь… — начал было Карл, видимо, чувствуя неловкость, однако, радостный и обнадеживающий голосок Марты оборвал его на полуслове. — Идём скорее, она точно где-то там! Папа, пусти, нам очень пора! — поправив растрепавшиеся хвостики и обняв отца напоследок, Марта схватила за руку девушку и повела вниз по узкой, слабо освещенной лестнице. Ее маленькая теплая ладошка крепко сжимала холодные пальцы Доры.

***

Цокольный этаж встретил их запахом сырости, старого дерева и бытовой химии. Столовая, ванная, или нечто на нее похожее, а также квартира, где проживала семья Штейна — пространство было сравнительно небольшим, а потому найти куклу не составило бы и труда в теории. На практике же всё вокруг было загромождено коробками, старыми велосипедами и прочим хламом, отбрасывавшим причудливые тени в свете тусклой лампочки. — Здесь! Я играла с ней здесь, а потом пошла обедать, когда мама позвала. Я думала её никто не тронет, а она… исчезла! — снова захныкала Марта, утирая слезы уже мокрым носовым платочком. Она тыкала пальчиком в угол, заваленный пустыми ящиками. — Ничего, Марта, мы найдём. Только обещай, что больше её не потеряешь, — радушно, с усилием, улыбнулась Дора, переводя взгляд на зарешеченное окно и стараясь скрыть не без того печальные глаза. Детская вера в обещания была таким хрупким даром… — Вы грустите? — неожиданно маленькие ручки обняли девушку сзади, прижимаясь теплой щекой к ее поношенному платью. Дора лишь отрицательно помотала головой, сглотнув комок в горле. — Давай лучше поищем твою куклу, Марта. Посмотри вон там, в коробках. Она могла провалиться в одну из них. — Сделав над собой усилие, Дора слабо улыбнулась. Стараясь скрыть печаль, она принялась осторожно открывать небольшие ящики. Пыль щекотала ноздри. Повисла тишина, нарушаемая лишь их шагами и противным скрипом. Казалось, даже за окнами перестал уныло барабанить дождь. В коробках куклы не было, и, как была уверена Дора, вот-вот глаза Марты вновь заблестят от слез, однако, та лишь вздохнула и вскарабкалась на неустойчивую горку коробок, и, убедившись что конструкция вроде устойчива, устроилась сверху, печально перебирая ленточки на хвостиках. Она напоминала маленькую печальную птичку на вершине унылого холма. — Папе некогда со мной играть, — тихо начал ребёнок. — Он всегда звонит, пишет в блокнотик, хмурится. Мама убирается по дому, а Патрик учится. Он говорит, я мешаю. — разгладив складки платья, Марта подняла большие, серьезные глаза на Дору, что стояла поодаль нее. — Раньше мы жили в очень маленькой комнате, где было очень-очень холодно. Я даже спала в шапке. Соседи были злые, стучали по батареям и кричали ночью, папа с ними ругался, но это не помогало. Ночью мама закрывала мне уши, чтобы я могла спокойно спать. Еще было мало еды. Нам выдавали бумажки, маленькие такие. — сунув одну руку в маленький вшитый кармашек платья, Марта вытащила потрепанный небольшой по размерам талон на еду. — А здесь хорошо, у нас большая квартира, здесь вроде бы добрые соседи, только дядя со второй квартиры был злой, но его забрали те страшные дяди в форме. Он хотел меня ударить, кричал нехорошие слова, но я рассказала папе. Наверное, он не любил детей. И кошек тоже, ведь он пинал бездомного котика. — Она говорила об этом с детской непосредственностью, но в ее словах сквозила недетская печаль. Спустя некоторое время чуть наклонив голову вбок, девочка ловко спрыгнула с коробок, а после стремительно подбежала к Доре, крепко вцепившись маленькими ручками в подол ее платья. — А у вас есть дети? Такие же, как я? Вопрос ударил, как нож под ребро. Не выговорив и слова, прикрыв рот тыльной стороной ладони, Дора согнулась пополам, опустилась на колени, обнимая ребенка, не в силах сдерживать хлынувший поток слёз. Годы боли, утраты и одиночества навалились разом. — Вы хорошая. Не плачьте, лучше улыбнитесь. — Смущенно поправив хвостики, Марта еще раз обняла девушку, а после радостно вскрикнула, высвободившись из объятий. — Вон она, моя кукла! Смотрите! Как она там оказалась? — подбежав к двум старым стиральным машинам и просунув маленькую ручку между ними, девочка достала запылившуюся, небольшую по размерам игрушку, с любовью прижав ее к груди, а после побежала к дверному проёму. — Надо рассказать маме! И папе! И Патрику! Она нашлась! — радостно подпрыгнув, Марта помчалась в свою квартиру, из которой впоследствии еще долго доносился звонкий, радостный детский смех, такой контрастный тишине подвала.

***

Дора осталась стоять на коленях, вытирая мокрое лицо рукавом. Смех Марты эхом отдавался в ее опустошенной душе. Обойдя закуток с раковиной, напоминавший кухню, прибрав пару лишней посуды и задвинув стулья к столу, покрытому клеенкой с выцветшими цветами, Дора подошла к грязному окну, за которым за столь ничтожное количество времени уже успело стемнеть. Или поиски куклы и этот разговор заняли большую половину дня? Время текло здесь по-особенному — то тягуче медленно, то пугающе быстро. На улице, под фонарем, чадившим тусклым желтым светом, старый потрепанный временем автобус остановился напротив остановки, выпустив одного-единственного пассажира, а после стремительно скрылся из виду. Одиноко и медленно плелся бывший хозяин этого дома — Клаус Шиммер, направляясь в свою квартиру, взгляд его, как и обычно, был тяжело опечален. Бормоча что-то под нос: «Директивы, директивы… А жить когда?», он зашел в парадную и громко захлопнул входную дверь. Звук эхом прокатился по лестничной клетке. — Хороший ход, мисс Ноэль. — вдруг раздался ровный, нежный женский голос откуда-то с противоположной стороны кухни, из глубокой тени под лестницей. — Вы о чем? — слегка вздрогнув растерявшись, девушка лишь прищурила взгляд, пытаясь разглядеть в темноте силуэт женской фигуры. По спине пробежали мурашки. Медленные, размеренные шаги. Стук каблуков по бетонному полу, назойливый, насыщенный аромат дорогих французских духов, что ударил в нос как вызов, уверенная походка. Из темноты в блеклый свет висящей на проводе лампочки вышла высокая, статного вида молодая женщина: безупречно распущенные каштановые волосы, бежевое, аккуратное платье, едва тронутая помадой лёгкая улыбка. Дора с такой особой и наравне стоять не могла — она чувствовала себя серой мышью. — Клара Волнер, квартира номер 3. — с вежливой, но не теплой улыбкой проговорила женщина, протягивая холодную, ухоженную руку. — Дора Ноэль, 4 квартира… — робко проговорила та, сжав в ответ руку, а после поспешно отойдя к окну. — Так мы соседи. Мы с мужем недавно въехали, но я редко вас вижу. Вы словно тень, — чуть задумавшись, с легкой насмешкой в голосе, проговорила Клара, а после достала из маленькой сумочки небольшое серебряное портмоне с аккуратно сложенными тонкими сигаретами. — Будете? Или не одобряете? — Ее глаза, светлые и пронзительные, изучали Дору как экспонат. В ответ Дора лишь отрицательно помотала головой, сминая в руках край платья, она смотрела то на заляпанный пол, то на покосившийся стол, то на лампочку, что надрывно поскрипывала. Новые знакомства, особенно с такими уверенными людьми, всегда вызывали у нее желание провалиться сквозь землю. — Хороший ход был подружиться с дочерью самого управляющего дома, мисс Ноэль. — искусно усмехнулась Клара, щелкнув зажигалкой и закуривая сигарету, грациозно садясь на ближайший шаткий стул. — Есть шанс получить поблажки от Штейна, а как я знаю, он достаточно приятный человек для своей должности. — Поправив упавшую на глаза прядь волос, она продолжил. — Жаль, что женат. И загружен. — Дым кольцами поплыл в сырой воздух подвала. — Нет, что вы! — как ушибленная током, Дора лишь широко растерянно взглянула на свою без минуты новую знакомую. — Ребёнок потерял куклу, я лишь помогла её найти. — Отвернувшись к окну, и сложив руки на груди в защитном жесте, она тихо продолжила. — Больно смотреть на слезы… А выносить слезы маленьких детей куда мучительнее. — У вас есть дети? — тут же, резко и прямо, оборвала её Клара, пристально и безотрывно смотря на профиль Доры, изредка пуская, в и без того душное помещение, густые клубы дыма. Вопрос прозвучал как допрос. Наступила тяжелая, тишина. Давящая. Дора молчала, нервно кусая до боли губы, сминая платье в кулаках и не решаясь повернуться и уйти прочь. В голове всплыли, как кричащие призраки, образы мужа, тех дней и лет, что она подарила ему, побои и избиения, скандалы и ссоры. И самое страшное… — Были...Дети... — спустя мучительно долгую паузу выдавила Ноэль, а после все же повернулась и взглянула на свою внезапную новую «знакомую». — Точнее, была... — до крови закусив губу, Дора резко сорвалась с места, почти бегом направившись к лестничному пролету. Ей нужно было бежать, спрятаться, забиться в угол. — Была... — Тихо, с какой-то странной интонацией — не то сожалением, не то любопытством, повторив фразу девушки, Клара взглянула в сторону затемненного окна, в очередной раз медленно затянувшись. Ее взгляд стал отстраненным, аналитическим.

***

Минуя мрачные двери остальных постояльцев, Дора буквально летела вверх по лестнице, чувствуя, как горький комок непомерно сжимает горло, а кислорода становится критически не хватать. Грудь вздымалась от рыданий, которые она сдерживала из последних сил. Стыд, боль, страх — все смешалось в один клубок. Вот она. Заветная дверь. Заперто. — Ключи, черт, где мои ключи? — захлебываясь, шептала она себе под нос, растерянно шарясь по карманам. Они должны были здесь, ключи! Сердце бешено колотилось. — Мисс Ноэль? — раздался знакомый, но сейчас нежеланный голос откуда-то сзади. — Вы в порядке? Вы выглядите… нехорошо. Резко дернувшись от столь неожиданного вторжения, Ноэль едва ли не выронила из рук наконец-то найденную связку. Она обернулась, прижимаясь спиной к холодной двери. Карл стоял в двух шагах от нее, лишь изредка бросая настороженные взгляды на проходящих мимо жильцов. Его лицо выражало беспокойство. — Всё в порядке, Карл Штейн. — выдавив натянутую лёгкую улыбку Дора наконец-таки вставила ключ в злосчастный замок, желая как можно скорее закрыть дверь перед носом самого управляющего, и утонуть во мраке своих мыслей. Рука дрожала. — Вы плохо спите, мисс Ноэль, ваш вид об этом лишь и говорит. Тени под глазами, бледность… — уверенно продолжал Карл, явно не желая отступать. Он сделал шаг ближе. — Беспокойства после переезда, не волнуйтесь. Я благодарна вам за заботу, но не стоит… — хотела было продолжить Ноэль, но была перебита. Ее голос дрогнул. — Не совершайте глупостей, Дора. — Тихо, но очень серьезно, проговорил он, поправив потрепанный галстук и взяв свою связку ключей. — Я благодарен вам за помощь дочери. Марта очень просила передать вам это. — протянув небольшой детский рисунок на блеклом листке аккуратно сложенной бумаги, Карл развернулся и спустился ниже, полностью скрывшись из виду. Его шаги затихли быстро. С облегчением закрыв дверь на все замки в надежде, что больше никто в неё не постучит, Дора прислонилась к ней спиной, а затем спешно подошла к дряхлому, местами побитому письменному столу, вблизи которого так же одиноко грустно стоял хлипкий стул. При свете единственной тусклой лампочки, бережно раскрыв трогательно сложенный желтенький лист, девушка слабо и горько улыбнулась. Красный, зелёный, синий — всего три цвета детской акварели украшали маленькую картинку, но то тепло, что веяло от столь маленького и, казалось бы, столь незначительного подарка, согревало побитую душу. Как солнечный зайчик в подвале. Яркое солнце с лучиками-палочками плясало в углу рисунка, зеленая трава крупными мазками навеивала мысли о беззаботном лете (когда-то и у Доры оно было), в центре была изображена высокая фигурка девушки, а рядом — маленькая Марта, чья улыбка широкой дугой озаряла весь рисунок. В руках — та самая кукла, а внизу — подпись, неуверенная подпись маленького, светлого, наивного ребёнка с чистой душой: «Спасибо!!!». И сердечко. Марта… Ведь она еще не знает, в каком мире живёт, в мире, где царит алчность, злость, коварство и воровство. В мире, где нет слова «Свобода», где неуважение к вождю карается расстрелом, а неуплата хотя бы копейки — неизбежным арестом. Ее солнышко было нарисованным, ее трава — зеленой краской. Настоящий мир был сер и жесток. — Девочка… — тихо прошептала Дора, бережно проведя кончиками пальцев по шершавому листку, на который после упало несколько горячих капель слез. Рисунок расплылся в зеленом пятне. — Моя девочка… — слезы неудержимо бежали, руки предательски дрожали. Она прижала рисунок к груди, как когда-то, слишком поздно, прижимала свою кроху. Бросившись на узкую кровать и закрыв лицо подушкой, она лишь тихо, взахлеб, заплакала, стараясь приглушить рыдания подушкой, чтобы не мешать соседям и не ловить на себе подозрительных взглядов. Но прошлое настигало, громкое и жестокое. Голос мужа, ледяной и ненавидящий, прорезал тишину комнаты, как нож: «Тварь! Да как ты смела от меня это скрыть?!» — Девочка… — безмолвно прошептали ее губы в подушку. Еще один удар памяти, еще громче: «Избавься от своего выродка, пока я сам этого не сделал! Даже не смей рожать мне ребёнка, которого нагуляла, тварь!» — Моя девочка… — Слезы текли рекой, пропитывая ткань. Его дыхание у самого уха, пьяное, злобное: «Говори, с кем ты шлялась? Ты заслуживаешь смерти, как и твой жалкий выродок!» — Моя маленькая девочка… — Стон вырвался наружу. Его презрительный смех: «Кому ты нужна со своим животом? Посмотри на себя, жалкое отродье!» — Прости меня… — Она сжалась в комок, как тогда под ударами. И наконец, самый страшный удар — не его голос, а чужой, врачебный, бездушный и окончательный, произнесенный где-то в серой больничной палате. «Дора Ноэль. Ваш ребёнок погиб внутриутробно. Примите мои соболезнования, мне очень жаль». Эти слова звучали приговором всему ее будущему. — Я не смогла… спасти тебя… — Выкрикнула она в подушку, тело сотрясалось от рыданий. — Я не смогла тебя уберечь… от него… от этого мира… от себя самой… В ту ночь душа и сердце Доры разбились уже в тысячный раз, оставляя в груди кровоточащие раны. Они напоминали о себе снова и снова. Каждой тишиной, каждым детским смехом, каждым взглядом на пустую кровать. Снова и снова. С каждым днем желание жить угасало, как и уменьшалась вера в светлое будущее до тлеющего уголька. В один злосчастный миг она потеряла единственный лучик света своей жизни. Лучик света, который даже не успел увидеть мир. И теперь ее существование было вечной ночью, освещаемой лишь призраком утраченного счастья.