Лекарство от самоубийства

      День прокатился по Доре тяжелым безликим валуном. Она металась по городу, этой бетонной пустыне под низким свинцовым небом, от одной конторы к другой, от ворот завода к закопченным окнам мастерских. Ее вид — затравленный, изможденный, с тенью непрожитого горя во взгляде — сам по себе был отказом. «Нет вакансий». «Не подходите». «Обратитесь позже» (что означало «никогда»). Каждый вежливый или грубый отказ был еще одним гвоздем в крышку ее надежды. Мир, который она когда-то хотела сделать лучше, вышвыривал ее, как ненужный хлам. К вечеру, когда ноги едва держали, а в горле стоял ком от бессилия и голода, ее отчаяние привело ее в тупик. Буквально. Старое, обшарпанное здание на задворках района, похожее на гигантскую забытую коробку из-под обуви. Табличка у входа, едва читаемая: «Городской Архив №7. Прием документов до 16:00». Запах пыли, тлена и забвения ударил в нос, едва она переступила порог. Здесь хранились не истории, а их прах. Управляющий архивом, мужчина с лысиной, блестящей как старый паркет, и глазами, похожими на две щелочки в жирных веках, разглядывал ее с таким выражением, будто обнаружил интересный, но явно зараженный экземпляр насекомого. Работа — перебирать и сортировать бесконечные кипы пожелтевших бумаг, задыхаясь в облаках пыли века. Зарплата — смехотворные гроши, но это было хоть что-то. Якорь, за который можно ухватиться, чтобы не утонуть окончательно. — Сэр… — голос Доры звучал хрипло, чуть слышно, как скрип несмазанной двери. Она стояла перед его заваленным бумагами столом, чувствуя себя ничтожной пылинкой. — Мне… очень нужна эта работа. Я буду стараться… Он лишь тяжело вздохнул, откинувшись на спинку скрипучего кресла. Его взгляд, масляный и оценивающий, скользнул по ее изношенному платью, остановившись на слишком тонкой шее и впалых щеках. — Место грязное, платят копейки, девчонки долго не задерживаются. Что вас сюда принесло? Лучше уходите. И тут Дора совершила то, за что постоянно ненавидела себя. Однако страх перед выселением, перед улицей, перед возвращением в абсолютное ничто был сильнее гордости. Она опустилась на колени. Старые половицы резко и громко скрипнули под ее весом. — Прошу вас, сэр! — Слова вырывались прерывисто, на грани рыдания. Она упорно смотрела в пыльный пол у его ног, не решаясь поднять взгляд. Ее руки, сжатые в бессильных кулаках на коленях, предательски дрожали. — Мне… мне нужно внести плату за комнату. Сейчас. Иначе… меня выселят. Если бы вы могли… выдать хоть часть, хоть за месяц вперед… — Голос оборвался. Унижение жгло щеки огнем. Тишина повисла густая, липкая, как смола. Потом — тихий, едва уловимый смешок. Не веселый, а едкий, насмешливый. Она услышала, как кресло скрипнуло, тяжелые шаги приблизились. Тень накрыла ее. — Кажется, вы только что просили у меня денег, мисс Ноэль? — Голос был низким, сипловатым, с неприятной хрипотцой. Он усмехался, этот звук скреб по нервам. — Аванс? За месяц? Да вы… смелая. Я хоть сейчас могу составить на вас донос, однако… Шершавая, потная ладонь, пахнущая дешевым табаком, неожиданно коснулась ее щеки, заставив дернуться всем телом, затем скользнула вниз по изящной, слишком хрупкой шее. Дора резко втянула воздух, инстинктивно отпрянув назад, ударившись спиной о холодную стену. Сердце бешено заколотилось, проваливаясь куда-то в бездонную яму страха. Оно знало. Оно помнило. Мужчина не торопясь приблизился, загораживая своим тучным телом тусклый свет из окна. На его лице расползалась та же мерзкая, самодовольная улыбка, что была у его голоса. — И чего же вы ожидали, мисс? Что я просто так выложу свои кровные? — Он сократил дистанцию до нуля, поднял её с пола, притянув к себе. Запах его дыхания — перегар и что-то прогорклое ударил в лицо. Дора замерла. Совсем. Словно кукла с выбитыми стеклянными глазами. Тело предательски содрогалось мелкой дрожью, каждая клеточка кричала: «Беги! Вырвись!» Но жестокая реальность, как кандалы, приковывала к месту. Бежать было некуда. Защищаться — нечем. Никто не поможет. Разум, захлебываясь от ужаса, отключался. Она лишь смиренно, с обреченностью приговоренной, прикрыла глаза. Погружаясь в темноту. Спасаясь. Она ощущала. Острее, чем хотелось бы. Мерзкие пальцы, ползущие по шее, цепкие, как щупальца. Грубое прикосновение к ключице, чужие, влажные губы, скользящие по ней с противным чмокающим звуком. Неторопливое, методичное расстегивание пуговиц на ее платье. Холодок на обнажающейся коже. Грубые руки, исследующие ее тело с видом собственника, под платьем, ощупывая, сжимая. Больно. Тяжелое дыхание над ухом, тело, прижимающее ее к стене, лишая воздуха, пространства, воли. Прикосновения… были отвратительными. Оскверняющими. Оживляющими самые страшные кошмары. Она пыталась уйти внутрь себя. Представить солнечный луг из рисунка Марты. Представить свою нерожденную дочку… Но образы рассыпались, как песок, под натиском грязной реальности. Эти руки, этот запах, этот вес — они были здесь и сейчас. Они указывали на одну непреложную, горькую истину: она ничего не может сделать. Никогда не могла.

Глупая Дора.

Никому не нужная Дора.

Беспомощная Дора.

Мысли путались, превращаясь в одно сплошное, гнетущее: «Хочу исчезнуть». Просто чтобы это прекратилось. Чтобы окончательная, беспросветная тишина накрыла этот ужас. Но даже смерть казалась недостижимой роскошью. Потому что ее жизнь… ее существование… всегда будут такими. Череда унижений, боль и бесконечная серая пустота. Эта пыльная комната была лишь новой клеткой в бесконечном ряду. И выхода не было. Она стояла. Неподвижно. Тихие слезы, горькие и беззвучные, катились по щекам, оставляя чистые дорожки на запыленной коже. Позволяя. Потому что иного выхода… не существовало.

***

      Дверь архива захлопнулась за спиной Доры Ноэль с глухим, окончательным стуком, словно похоронили последнюю надежду. Глубокая ночь поглотила улицу, тускло освещенную редкими, моргающими фонарями. Воздух был сырым и холодным, пробирая до костей, но Дора его почти не чувствовала. Внутри царила куда более пронзительная стужа — стыда и опустошения. Она стояла на тротуаре, неподвижная, как изваяние горя. Ее платье — то самое, единственное приличное — было безжалостно измято. На бледной коже тонких кистей проступали багровые отпечатки грубых пальцев — синяки, только начинающие цвести. На шее, чуть ниже линии волос, выделялось несколько предательских, темнеющих пятен — позорные метки, свидетельства недавнего осквернения. Волосы выбились из скромной прически и растрепались, обрамляя лицо, с которого словно смыли все краски жизни, оставив лишь мертвенную бледность и пустоту в широко открытых глазах. В одной руке она судорожно сминала несколько купюр. Тех самых. Тех, что ей швырнули на грязный пол архива, презрительно бросив: «Забирай!», едва закончив свое грязное дело. Бумажки казались обжигающе мерзкими, пропитанными запахом, прикосновениями и победным хриплым смешком. По щекам Доры, совершенно бесшумно, текли горькие, соленые слезы. Они падали на скомканные деньги, не смывая грязи, лишь добавляя влаги.

«Бесполезная Дора должна исчезнуть...»

Мысль стучала в висках навязчивым, монотонным ритмом, заглушая все остальное. Она была опустошена до дна. Разбита вдребезги. Сломлена окончательно. Устала — так устала, что каждое движение давалось с невероятным трудом. Сражаться? Больше не было сил. Не было желания. Не было никакого смысла. Шаркающими, едва волочащимися шагами, как автомат с разряженными батарейками, Дора медленно поплелась в сторону дома. Крушвице 6. Ее последнее пристанище, которое вот-вот могло перестать быть и им. Приземистое здание встретило ее приглушенным гулом ночной жизни — где-то капал кран, за стеной слышался кашель, скрипнула дверь. На первом этаже, в полосе света из приоткрытой двери квартиры, Карл Штейн о чем-то тревожно шептался с постояльцами. Заметив мелькнувшую в темноте парадной фигуру Доры, он резко поднял голову. Его взгляд, острый, натренированный годами наблюдений, мгновенно выхватил измятое платье, бледность, следы слез, растерянную пустоту во взгляде. Он отчетливо увидел синяки на руках, когда она спрятала их, делая неуверенный шаг вперед. — Вы в порядке, мисс Ноэль? — спросил он, сделав шаг навстречу. Голос его был сдержанным, но в нем явно читалось беспокойство. Дора замерла. Жалкая попытка улыбнуться исказила ее лицо гримасой страдания. Она механически протянула перед собой купюры, мокрые от слез. Грязные купюры. — Всё… всё в порядке, Карл, — выдавила она, голос хриплый, безжизненный. — Прошу… возьмите. Деньги… на комнату. Я не считала… — она беспомощно потрясла купюрами, — …но думаю… там должно хватить. Карл молча принял деньги. Его пальцы кратко коснулись ее дрожащей руки. Он не стал их пересчитывать, лишь достал из кармана жилетки свой вечный блокнот, быстро что-то записал ровным, четким почерком, а после еще раз поднял глаза на Дору. Его взгляд был тяжелым, проницательным, полным немого вопроса и тревоги. Он явно хотел сказать что-то еще, спросить, предложить помощь… Но Дора уже отвернулась, ее плечи съёжились, всем видом показывая, что любое слово сейчас будет пыткой. — …Спокойной ночи, мисс Ноэль, — тихо произнес он, не в силах больше нарушать ее очевидное желание исчезнуть. Не отвечая, Дора поплелась дальше, вглубь дома, вниз. Ее не интересовали мысли. Мысли требовали усилий, а она была пустой оболочкой. Она действовала чисто механически, на автопилате сломанной воли. Цокольный этаж. Запах сырости, старого дерева и тления. Она открыла ветхий кухонный шкафчик, дверца жалобно скрипнула. Внутри, среди редкой посуды, лежал небольшой, затупленный ножик для чистки овощей. Лезвие его мельком блеснуло в слабом свете. Она взяла его. Ванная комната. Тускло. Единственная лампочка под потолком едва боролась с мраком, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Стены — в разводах плесени, рыжих подтеках ржавчины, словно дом истекал язвами. Где-то глухо гудели трубы, словно стонали. Дору это не волновало. Ничто внешнее больше не могло ее тронуть. Она медленно, с трудом повернула кран. Вода забилась, зашипела, тонкой струйкой заполняя старую эмалированную ванну. Она не стала ждать, пока наполнится. Скинула с себя измятую, оскверненную одежду — платье, словно сброшенная кожа, упало на грязный кафель. Обнаженная, в синяках, она показалась себе жалкой, уродливой. Без стыда, лишь с бесконечной усталостью, она плавно опустилась в прохладную воду, не чувствуя ни холода, ни мокроты. Рука с ножом поднялась. Лезвие, тусклое и неострое, все же блеснуло под лампочкой зловещим бликом. Запястье — тонкое, бледное, с проступающими голубыми жилками — дрогнуло. Пальцы сжали рукоять так сильно, что костяшки побелели. Внутри вспыхнул вулкан боли: мерзкие прикосновения в архиве, хриплый смех, купюры на полу, удары мужа, ненавистный голос, пустая кроватка, безликий врач… Картины рвали сознание на клочья. Больше не могла. Она больше не могла. Глубокий, судорожный вдох наполнил легкие. Веки сомкнулись. Пальцы напряглись, готовые провести лезвием по тонкой коже… — Мисс Ноэль. Голос. Женский. Четкий. Холодный. Знакомый до мурашек. Разрезал тишину и отчаянье, как лезвие по шелку. Не прошло и секунды. Из тени дверного проема выплыла фигура. Безупречные каштановые волосы. Статная, уверенная осанка. Дорогое платье, выглядевшее абсолютно инородно в этом убогом подвале. Клара. Она стояла там, не выражая ни удивления, ни жалости. Ее ледяной, аналитический взгляд скользнул по обнаженной, синячной коже Доры в воде, по дрожащей руке с ножом, по жалкой куче одежды на полу. Ничего не ускользнуло от ее внимания. — Задумывались ли вы, мисс Ноэль, — начала Клара спокойно, почти тихо, но каждое слово звучало с леденящей отчетливостью, — что случится с другими постояльцами этого дома. И с управляющим… если сюда нагрянут с внеплановой проверкой? Из-за гибели одного из жильцов. Самоубийство это всегда много вопросов. Много… Внимания. Особенно от Министерства. Гнетущее молчание повисло в сыром воздухе ванной. Только капли воды с крана тикали на фоне гудения труб. Дора не шевелилась. Лезвие все так же дрожало у ее запястья. Клара сделала два бесшумных шага ближе к ванне. Ее тень накрыла Дору. — Вы действительно так сильно хотите умереть, мисс Ноэль? — Прямой. Безжалостный. Вопрос прозвучал не как сочувствие, а как требование отчета. И тут она вновь двинулась. Быстро. Точным движением ее тонкие пальцы сжали запястье Доры — не больно, но неотвратимо. Лезвие выскользнуло из ослабевших пальцев и с громким, металлическим лязгом упало на кафельный пол, закатившись под раковину. Она не отпускала запястье. Ее пронизывающий взгляд всё так же буравил Дору, требуя ответа. — Прошу, ответьте мне. — повторила Клара, и в ее голосе впервые прозвучала не терпящая возражений нота. Словно приказ.