Хогвартский гуль

      Канеки поднялся теперь уже с трупа Квиррелла и было направился туда, где оставил Гарри, намереваясь проверить состояние друга, но вынужден был сначала позаботиться о своём внешнем виде. Кен со вздохом оглядел себя прямо в стоящем рядом ростовом зеркале (том самом Еиналеж, которое на сей раз почему-то отражало именно происходящую вокруг действительность)*¹ и должен был признать, что в таком виде ему лучше никому не показываться на глаза.       С зеркальной поверхности на полугуля смотрели разноцветные глаза, в которых всё ещё была заметна тень проявления недавнего безумия. Лицо, волосы и одежда были усеяны целой россыпью мелких красных брызгов. Рубашка и мантия оказались порваны сзади из-за резкого высвобождения кагуне.       Но больше всего в глаза бросались руки: они были густо измазаны в чужой крови по запястье, а на ладонях и под ногтями остались небольшие ошмётки плоти. Некогда белые рукава рубашки вообще стали мокрыми от впитавшейся в них крови.       Канеки как мог вытер руки о край чужого плаща: покойник в любом случае не мог возразить, да и он всё равно собирался потом сжечь тело. Затем слизеринец достал из нагрудного кармана с внутренней стороны мантии, (который сам кое-как пришил туда ещё до отправки в Хогвартс) свою волшебную палочку и тщательно убрал все следы происходивших недавно пыток с одежды и кожи.       Чистящее заклинание пришлось повторить несколько раз, прежде чем Кен остался удовлетворён результатом. Под действием «репаро» рваные края прорехи на тёмной материи с изумрудной подкладкой сошлись вместе, и мантия, вернувшая свой первозданный вид, скрыла дыру в рубашке, на которую Канеки решил не тратить драгоценное время.       Да, он торопился. И надо сказать, что небезосновательно.       Пусть на приведение себя в более приличный вид слизеринец потратил всего около минуты, но до этого он уже успел потерять счёт времени, увлёкшись пытками Квиррелла. При таком раскладе сюда в любую минуту могли заявиться учителя, и гулю совсем не улыбалось, чтобы они увидели истерзанный труп преподавателя ЗоТИ, тело первокурсника около одной из колонн и студента того же курса, но уже в сознании и с внешностью отпетого маньяка.       Так что закончив и убедившись в том, что уже не выглядит как какой-нибудь герой фильма ужасов, Кен достаточно быстрым шагом пошёл к тому месту, где оставил Поттера.       Гарри так и лежал без сознания прямо на каменном полу за одной из колонн. К счастью, он не получил никаких значительных травм при падении (несколько царапин не в счёт). По крайней мере, при быстрой проверке его состояния внешних повреждений не нашлось.       Со стороны могло бы показаться, что мальчик просто спал, если бы не слегка неестественная для сна поза, в которой он находился. Всё-таки Канеки тогда не имел достаточно времени на то, чтобы аккуратно уложить Поттера. В тот момент он думал только о том, как вывести друга из боя, обеспечив ему хоть какое-то укрытие.       Правда, немного напрягал тот факт, что Гарри хмурился, как будто ему снился кошмар. Закончив осмотр, полугуль усадил так и не очнувшегося мальчика, прислонив его к основанию ближайшей колонны. Как ни странно, от его прикосновений лицо Гарри, кажется, немного разгладилось.       Впрочем, гуль не всматривался, так как поспешил отойти подальше, чтобы не вдыхать стремительно становящийся всё более соблазнительным запах сейчас полностью беспомощного перед ним человека. До этого находившийся где-то на задворках сознания голод теперь всё настойчивее скрёб горло, грозя выйти на передний план, затмив голос разума.       Ситуация до абсурдности стала напоминать ту, в которой Кен оказался после первого боя с высвобождением кагуне с Нишики-семпаем. Тогда новоиспечённый гуль находился всего в шаге от того, чтобы съесть своего лучшего друга. Но теперь прошедшая схватка была для него далеко не первой, да и не настолько утомительной как та.       В общем, сейчас у Канеки было достаточно сил и опыта на то, чтобы бороться с голодом и инстинктами гуля.       Бросив последний взгляд на Гарри, слизеринец направился к тому месту, где оставил труп Квиррелла. Но, когда он подошёл ближе, вынужден был в замешательстве опустить уже было занесённую для выполнения взмаха (нужного для заклинания воспламенения) волшебную палочку.       Там, где раньше в луже собственной крови лежал труп Квиррелла, теперь осталась только груда одежды и куча пепла, который сейчас, впрочем, быстро пропитывался кровью. Так что и то немногое, что осталось от приспешника Волан-де-Морта, в скором времени грозило превратиться просто в кучу грязного тряпья.       Кен раздумывал, стоит ли ему сжигать результат действия посмертного проклятья единорога, тем самым более тщательно заметая следы, но при этом создавая улики, указывающие на него (существование заклинания, которое показывает последние чары, сотворённые палочкой, не являлось для него загадкой) или оставить всё как есть, когда тишину нарушил громкий скрип резко открывшейся двери.       Волшебная палочка в руке слизеринца снова взметнулась, но теперь она указывала туда, где находился единственный вход в помещение.       В зал стремительно (насколько это было возможно для столетнего старика) вбежал Альбус Дамблдор, напряжённо сжимая в руке собственный жезл.

***

      —…вам очень повезло, что уже конец года, и я не могу назначать студентам длительные отработки. Иначе в течение трёх месяцев ваша внеклассная деятельность полностью бы заключалась в чистке котлов и разделке жаб, а также множества других заготовок. И поверьте, я бы не поленился специально подобрать наименее приятные, — уже спокойным голосом закончил получасовую лекцию Снейп.       Вообще, профессор Снейп редко позволял себе срываться на крик. Он повышал голос только тогда, когда отчитывал особо отличившихся учеников его Дома, но никогда не делал это публично. «Змеёныши» слишком ценили собственную репутацию, поэтому все воспитательные беседы проводились в личных покоях декана.       Откуда же тогда об этом узнал нечистокровный первокурсник Слизерина?       Ну, Малфой слишком громко для слуха гуля жаловался тупым, по его мнению, прихвостням, Крэббу и Гойлу, о взбучке, устроенной его крёстным после того, как он попался на гулянии по замку ночью (случай, когда ещё Гарри и Гермиона передавали дракона). А Забини потом подтвердил информацию о том, что Северус Снейп является крёстным отцом Драко Малфоя.       Но лучше вернёмся где-то на шесть часов назад, чтобы объяснить, почему сейчас Канеки стоит перед Снейпом и выслушивает нотации.       Альбус Дамблдор не стал сразу устраивать разбор полётов, поэтому после того, как все выбрались в коридор третьего этажа: кто-то самостоятельно, а кого-то левитировал сам Дамблдор (Уизли, так же, как и Гарри, до сих пор не пришёл в сознание), директор отпустил всех непострадавших учеников по общежитиям их факультетов, сказав, что все разговоры будут проведены завтра.       Полугуль с радостью воспользовался разрешением уйти, только направился он не в подземелья. Сначала Кен заглянул в Выручай-комнату, где предусмотрительно оставил часть своих запасов человечины, на случай если у него не будет возможности поесть из-за того, что не мог взять с собой сумку с расширением пространства.       Комната-по-желанию, как всегда при запросе места, где можно спрятать всё что угодно, выдала огромное помещение, буквально до потолка заваленное в разной степени развалившимися и устаревшими вещами. Серьёзно, некоторые «горы» из оставленных предметов возвышались чуть ли не на шесть метров вверх. После недолгих поисков среди груд хлама контейнеры с мясом нашлись на прежнем месте, так же, как и простейшая волшебная сигналка, которую слизеринец на них наложил.       Утоление голода и очередной процесс приведения внешнего вида в порядок не заняли слишком много времени, и уже через полчаса Канеки как можно тише, чтобы не разбудить однокурсников, приоткрыл дверь в спальню. Убедившись по ровному дыханию обоих своих соседей в том, что они спят, Кен снял испорченную одежду, запихнул её на самое дно сундука, затем натянул старую футболку, которую использовал как пижаму, и заснул как только упал на постель.       А утром первокурсника вызвал к себе декан Слизерина…       Первые десять минут профессор Снейп повышенным тоном выражал сомнение в умственных способностях своего подопечного, вообще в наличии у того головного мозга и в частности умении использовать его по назначению. Потом удивлялся, как так получилось, что он попал на Слизерин. Говорил, что надо было сразу идти на факультет храбрых и тупых к своему дружку Поттеру. Затем расписывал возможные последствия их авантюры, причём в самых мрачных красках с наиболее серьёзными для юных волшебников последствиями. И в конце сделал предупреждение в виде возможных, если бы не обстоятельства, отработок.       — Несмотря на вашу компанию, я всё же лелею надежду на то, что в вашей голове отложилось что-нибудь из сказанного мной, и вы больше не будете подвергать себя опасности, забираясь в запрещённые для посещения места, — дождавшись утвердительного «да, сэр» от ученика, Снейп продолжил, но теперь, как ни странно, в его голосе проскальзывали нотки раздражения. — Директор также просил передать, чтобы вы зашли в его кабинет. Пароль от входа - сахарные перья. Думаю, вы знаете, куда нужно идти.       Конечно, Канеки ожидал этого разговора, но всё равно надеялся, что у него будет немного больше времени на то, чтобы собраться с мыслями. Да и, если честно, состояние друга волновало его гораздо больше, чем нужды Дамблдора. — Это срочно? — на всякий случай уточнил Кен, благоразумно не став говорить, что хотел бы проверить Гарри, компанией которого его только что попрекали. — Боюсь, что да. Если всё ещё не догадались, речь пойдёт о случившемся этой ночью, — затем Снейп, проницательно сузив глаза, добавил: —И даже не думайте по пути зайти в Больничное крыло: Поттер ещё не очнулся. Хотя Помфри в любом случае не пустила бы к пострадавшему посетителей в ближайшее время. Сейчас же вам лучше не заставлять директора ждать. — В таком случае, до свидания, сэр, — сказал Канеки, слегка поклонившись, чтобы затем внутренне поморщиться от неуместного проявления этикета. — Идите уже, — отмахнулся от ученика профессор Снейп, как будто не заметив странного в этой стране знака уважения.       Когда слизеринец пересекал порог комнаты, преподаватель зельеварения уже вернулся к проверке эссе.       Шаги гуля отдавались эхом в пустых коридорах замка (большинство учеников отсыпалось после усердной подготовки к экзаменам), потому что он был не в духе, чтобы прикладывать усилия для их сокрытия.       И нет, причина его плохого настроения заключалась не в том, что декан не потрудился проводить его. Кен знал путь до кабинета директора, вернее помнил: старосты провели первокурсникам экскурсию по Хогвартсу в первые же дни их прибывания в нём. А даже если бы и забыл, вполне мог спросить у Кровавого Барона или старшекурсников.       Возможный пропуск завтрака полугуля тоже не волновал. Но всё-таки, какого чёрта, Альбус Дамблдор вызвал его так рано? Не хотел, чтобы он успел составить свою версию событий? Рассчитывал, что сонного мальчика будет легче поймать на лжи? Ну, может быть с двенадцатилетним ребёнком прокатило бы. Хотя, разве не было логичнее сначала расспросить Гарри Поттера, чтобы затем указать на возможные несоответствия в их историях?       Слегка тряхнув головой, Канеки отогнал неважные сейчас мысли и остаток дороги потратил на то, чтобы придумать, что сказать Дамблдору. Называя пароль тут же отскочившей горгулье, он уже окончательно решил максимально придерживаться реальных событий в своём рассказе.       Кабинет директора Хогвартса встретил слизеринца множеством различных звуков, которые сливались в тихий гул. Оглядевшись в круглом просторном помещении, гуль понял, что причиной этого шума были многочисленные волшебные серебряные приборы, расставленные почти по всем вертикальным поверхностям. Одни постоянно трещали и звякали, другие пыхтели и выпускали струйки дыма, к счастью, не имеющего запаха.       Стены были увешаны портретами прежних директоров и директрис, которые мирно дремали в старинных узорчатых рамах. Впрочем, от стен внимание Кена достаточно быстро переместилось в центр комнаты, где стоял громадный письменный стол на когтистых лапах, за которым собственно и сидел Альбус Дамблдор. — Доброе утро, Кен-кун. Или лучше Канеки-кун? Кажется, так говорится в твоей стране, — начал первым разговор Дамблдор с озорным блеском в глазах за своими неизменными очками половинками.       Канеки подавил желание передёрнуть плечами от отвращения. Он не мог разобрать в каком случае его имя, сказанное этим человеком, вызывает более полную гамму негативных чувств. Когда к нему обращаются так же, как его тётя: с лживым проявлением доброжелательности, или же как Кано-сенсей*² с притворным участием. — Пожалуйста, обращайтесь ко мне без суффиксов, так же, как и к остальным ученикам, — сказал Канеки, тщетно пытаясь выдавить нормальную улыбку. — Да, я действительно не слишком много знаю об обычаях стран Дальнего востока. И если случайно обидел тебя, прошу прощения, — извинился директор, видимо, что-то заметив на лице стоящего перед ним ученика. — В моём возрасте вполне естественно допускать некоторые оплошности. Ты не стой, присаживайся, — последнюю фразу он произнёс, указывая на кресло, приставленное с другой стороны рабочего стола.       Когда Канеки устроился на сидении напротив, Дамблдор продолжил говорить: — Вообще, я предпочитаю обходиться без лишних формальностей. По-моему в жизни и так слишком много всяких трудностей, чтобы ещё сильнее её усложнять. Не хочешь чаю, Кен? — Не откажусь, — если у Альбуса Дамблдора есть какие-то подозрения на счёт его сущности, то он не хотел их подкреплять таким образом. Всё таки сейчас было время завтрака, и он, по идее, должен быть голоден.       Стоило словам сорваться с губ Канеки, как на поверхности стола появился чайный сервиз и несколько вазочек со сладостями. Затем, повинуясь взмаху узловатой палочки, в воздух поднялся чайник и разлил горячий чай по двум кружкам.       В итоге гуль всё же принял чашку чая, грея об неё руки. В конце концов, напиток из листьев не худшее, что с ним могло случиться.       Стоит хотя бы вспомнить волшебные конфеты, которые могут шевелиться во рту (он всё таки попробовал одну из тех шоколадных лягушек, которые подарила ему на Рождество Грейнджер). Сколопендра, конечно, не был брезглив, но и не имел привычки есть людей заживо. А тут у волшебников прослеживалась какая-то странная параллель с некоторыми деликатесами его родной страны.       К счастью, никто не заставлял полугуля угощаться.       Дамблдор же не стал игнорировать сладости и потянулся к одной из вазочек со словами: — А я пожалуй возьму лимонные дольки – мои любимые.       Несколько минут прошли в относительной тишине, создавалось ощущение, что старый волшебник никуда не торопился. Кен не спешил первым начинать разговор, а директор, казалось, по-настоящему наслаждался чаем и мармеладом.       Но это не могло продолжаться вечно, и в перерыве на то, чтобы налить себе в кружку ещё чая, Дамблдор заговорил: — Этой ночью в замке могли свершиться по-настоящему тёмные вещи, если бы четыре первокурсника не помешали им. Лорд Волан-де-Морт подстроил моё отсутствие в замке и воспользовался им, приказав своему слуге Квирреллу украсть философский камень. И я, как директор этой школы, должен спросить, что стало с профессором Квирреллом*³ и Волан-де-Мортом? — Сначала я хочу узнать, что стало с моим другом. Как себя чувствует Гарри?       Последнее предложение своей небольшой речи Альбус Дамблдор произнёс более суровым, чем обычно себе позволял, тоном. И наверное поэтому не ожидал, что вместо того, что бы тут же ответить, студент сам начнёт задавать вопросы. Впрочем, старый волшебник не долго испытывал замешательство, и уже через секунду на слизеринца обратился тяжёлый взгляд мага, много повидавшего за свою длинную жизнь.       Казалось, что Дамблдор склонял ребёнка отступиться от необдуманного поступка и, не переча, послушно ответить на заданный вопрос.       Однако, несмотря на оказываемое давление, Канеки настоял на своём: — Пока вы не сообщите мне о состоянии Гарри Поттера, я ничего не буду вам рассказывать, сэр. — Ты спрашиваешь не о судьбе философского камня, а о самочувствии Поттера, — всё же заметил директор с непонятной гулю интонацией спустя десяток секунд. — Интересно. — Конечно, я буду беспокоиться о своём лучшем друге, а не о куске камня, — вполне искренне возмутился Кен, впрочем не повышая голос. — Тогда позволь полюбопытствовать: ради чего же ты прежде всего рисковал своей жизнью? Ради того, чтобы защитить философский камень и предотвратить воскрешение Волан-де-Морта, или ради того, чтобы помочь другу?       По спине полугуля пробежали мурашки от этого вопроса, казалось бы, заданного из простого интереса. Почему-то появилось ощущение, что от ответа на него будет зависеть вся его дальнейшая жизнь. И самое паршивое: у этого человека и вправду было достаточно силы и влияния, чтобы распоряжаться жизнью маглорождённого сироты.       Фактически он имел на это право, как Директор Хогвартса. Канеки прочитал это в одной из книг по устройству магического мира.       На самом деле, вполне логичное решение сделать опекуном детей, родители которых не могут даже видеть проявления магии (а значит и путь во многие магические места им заказан), директора волшебной школы, где юные волшебники проведут почти всю жизнь до совершеннолетия.       Но сейчас как-то некстати вспомнился короткий список прав маглорождённых в этом классовом обществе, полное отсутствие прав у «тёмных тварей» и полномочия Верховного чародея Визенгамота.       Хотя, какого чёрта?       Хоть трижды Президент Международной конфедерации магов, он не мог быть страшнее Аримы-сана. — Ради друга, — уверенно сказал Кен и затем уже тише, на грани шёпота, добавил: — Какой ещё повод пожертвовать жизнью может быть более веским, чем спасение дорогого тебе человека. — А Хиде умер, спасая его.       Альбус Дамблдор ещё несколько секунд испытующе смотрел на сидящего перед ним слизеринца, а затем его глаза поменяли выражение и в них промелькнуло что-то такое, как будто он пришёл к какому-то выводу. — Поразительная преданность в столь юном возрасте, — проницательно заметил Дамблдор, видимо, всё же расслышав последнюю фразу. — Это из-за того, что ты потерял самых близких каждому человеку людей - родителей? — не в силах отогнать мысли о всех смертях, которые он не смог предотвратить, Канеки просто кивнул. Если директор хочет думать, что самой травмирующей утратой для него была потеря родителей, то пусть думает. — Приятно знать, что и сейчас существует такая крепкая дружба. Да… — после недолгой паузы продолжил директор гораздо более тёплым тоном. — И смею заверить тебя, что с Гарри всё в порядке. Он почти не пострадал и уже сегодня вечером скорее всего выйдет из владений мадам Помфри. А теперь всё же вернёмся к тому, ради чего я изначально тебя позвал: что случилось с Лордом Волан-де-Мортом? — Тот-кого-нельзя-называть рассыпался прахом вместе с профессором Квирреллом, — начал слизеринец, не озвучивая вслух недоверие к тому факту, что уродливое лицо на затылке преподавателя ЗоТИ было величайшим тёмным магом этого столетия. — После того, как Гарри прошёл через огонь в последнем испытании, бутыль с нужным зельем наполнилась заново, я выпил её содержимое и последовал за ним, так как волновался за друга. — Кен сделал небольшую паузу, обдумывая то, что только что сказал. Такое развитие событий могло произойти: склянка действительно заново наполнилась, только зелье в ней было всё равно бесполезно для гуля. — И в следующем зале тебя ждали Гарри Поттер, Квиррелл и Волан-де-Морт, — кивая, «мудро» заметил старый волшебник то ли потому, что пауза затянулась, то ли, чтобы придать веса произошедшему. — Да, вы правы. Только тогда я ещё не знал, что в комнате было больше трёх человек, включая меня, — тут Канеки сжал кружку в руках, будто последующие события будили у него тревожные или пугающие воспоминания, и продолжил чуть дрожащим голосом (в конце концов ребёнку естественно бояться того, что недавно его пытались убить). — Когда я вошёл в помещение, услышал, как Гарри разговаривает с преподавателем ЗоТИ. Но потом голос профессора стал звучать более угрожающе, и он протянул руку в сторону Гарри, использовав наверное какое-то беспалочковое заклинание, чтобы лишить его сознания. — Технически это не было ложью, Квиррелл и вправду протянул руку к мальчику как раз перед тем, как гуль вырубил его. Может быть, мужчина хотел подозвать Поттера, а может и на самом деле хотел наложить какое-то проклятье. Теперь уже никто не узнает. Мертвеца бесполезно спрашивать. — Я оттолкнул Гарри за ближайшую колонну, а Квирреллу не понравилось, что его планам помешали, так что он атаковал. — Но ты не пострадал? — мягко спросил Дамблдор. — Нет, мне повезло: первые заклинания пролетели мимо, а потом я тоже спрятался за рядом колонн. Но затем со стороны профессора Квиррелла стало долетать два голоса. Вскоре поток заклинаний прекратился, и тогда я выглянул из-за колонны, — Кен остановился, будто не был уверен в своих следующих словах. — Квиррелл, он как будто боролся сам с собой: спорил с чьим-то резким голосом, который приказывал ему прекратить и заняться Поттером. А потом профессор завыл от боли, упал на пол и стал беспорядочно метаться. Не знаю, сколько это происходило, но результат я уже озвучил ранее. Дальше вам самому известно. — Понятно… — казалось, Альбус Дамблдор задумался: — Волан-де-Морт, скорее всего, пытался взять тело своего слуги под контроль, что причинило профессору Квирреллу невыносимую боль. И поддерживаемое только кровью единорога тело не выдержало. Да, Волан-де-Морт всегда был не только безжалостен к своим врагам, но и бессердечен к союзникам, даже самым верным. Сожалею, что тебе пришлось лицезреть незавидную кончину профессора Квиррелла. Но я признателен за то, что ты нашёл силы рассказать это. "Как будто у меня был выбор", — мысленно фыркнув, подумал про последнее заявление слизеринец. — А теперь, если у тебя не осталось вопросов, думаю, можно закончить эту занимательную беседу.       Канеки, согласившись, поднялся из кресла, попрощался с директором Хогвартса и постарался не слишком быстро идти к выходу из кабинета.       Уже когда гуль коснулся пальцами ручки двери, ему в спину донеслись слова, заставившие его слегка вздрогнуть: — Боюсь, что эта школа не слишком часто принимает иностранных студентов. Так что я хотел бы узнать, нравится ли тебе английская кухня Хогвартса? — Да, меня всё устраивает. На самом деле, здесь кормят гораздо лучше, чем в приюте, — не поворачивая головы, ответил полугуль и поспешил скрыться за дверью.       В итоге, уходя из кабинета директора, Канеки понял, что слишком рано стал сравнивать Кано Акихиро и Дамблдора Альбуса. Нет, Дамблдор определённо не являлся безумным учёным с комплексом бога, который думал, что может изменить устройство мира.       Судить о людях только по их поступкам, не зная всех обстоятельств или причин, которые вынудили их так поступить, довольно глупо. Это Кен запомнил достаточно хорошо благодаря общению с самыми разными гулями и людьми.       Если честно, он не мог даже с уверенностью сказать, что Альбус Дамблдор действительно строит какие-то грандиозные планы. Но в одном он был уверен точно: директор имеет какие-то виды на Гарри. И неважно, готовил ли он «Героя Магического мира» себе на замену или собирался использовать Мальчика-который-выжил в своих затяжных интригах.       Одноглазый гуль слишком хорошо усвоил на собственном опыте, каково это быть марионеткой в чужом спектакле. Сначала как неудачный эксперимент Кано-сенсея, потом как деликатес для Цукиямы, даже Арима-сан, хоть он и безмерно уважает этого человека, в какой-то мере манипулировал ним, пока он существовал как Хайсе. И если…       В полумраке коридора, освещённого лишь факелами, один глаз полугуля на миг сверкнул красным, в то время как рот скривился в жестоком оскале.       Если Дамблдор (да и любой другой) и вправду считает, что имеет право распоряжаться чужими жизнями: его или Гарри – Канеки беспощадно уничтожит его.

***

      Хогвартс-экспресс отъезжал от уже пустой станции Хогсмида. Машина медленно разгонялась, заполняя перон клубами дыма. Сквозь набирающий частоту стук колёс прорывались резкие гудки, вместе со звуками которых ученики, казалось, окончательно понимали, что прощаются со школой волшебства и чародейства на всё лето.       В одном из купе поезда расположился отличившийся в конце года квартет, состоящий из трёх гриффиндорцев и одного слизеринца.       Канеки может и не хотел бы обременять троицу своим присутствием (в конце концов дети расстаются на три месяца, а он живёт с Гарри в одном городке), и провёл бы остаток времени, допустим, с некоторыми из слизеринцев, с которыми у него были более-менее нормальные отношения.       И да, такие действительно были.       Японец-грязнокровка достаточно примелькался на факультете за год и уже не вызывал такого сильного отвращения, по крайней мере, у нескольких личностей (в основном полукровок или людей со смешанным происхождением, например таких, как Забини).       Но Дамблдор разрушил его планы просто посидеть в углу купе с книгой, слушая разговоры однокурсников, и изредка вставлять свои комментарии.       После произошедшего на Праздничном пиру ему вообще лучше не появляться перед слизеринцами как можно дольше (что, кстати, не было проблемой благодаря летним каникулам).       Кен с тихим вздохом откинулся на мягкую спинку сиденья, вспоминая вчерашние события.       Гарри действительно скоро выпустили из лазарета, и в итоге оба друга присутствовали на банкете в честь завершения учебного года пусть и за разными столами на противоположных концах зала.       То, что что-то идёт не так Канеки понял только, когда Большой зал погрузился в полную тишину.       Он нехотя оторвался от размазывания по тарелке какого-то английского блюда, так как после комментария Дамблдора всё-таки попытался сделать вид, что ест на Праздничном пиру (тут стоит заметить, что шеф Йошимура хоть и научил полугуля есть на людях так, чтобы казалось, что он искренне наслаждается едой, но в этом мире или скорее в детском теле он почему-то стал гораздо сильнее ощущать вкусы, поэтому каждый приём пищи скорее походил на пытку).*⁴ Гуль повернул голову, чтобы наткнуться взглядом на стоящего, и очевидно призывавшего тем самым к тишине, директора.       По мере того, как Альбус Дамблдор говорил, отрыв в баллах между факультетами «Змей» и «Львов» становился всё меньше, выражение лиц слизеринцев менялось от удивлённого до мрачного, ликование гриффиндорцев и большей части зала возрастало. После начисления двадцати баллов Невиллу Лонгботтому за «проявленную в противостоянии друзьям храбрость» все, кто умел считать, поняли, что теперь Гриффиндор опережает Слизерин на эти самые двадцать очков.       Но Дамблдор снова призвал к тишине, и когда бурные аплодисменты и крики стихли, продолжил: — Есть ещё один студент достойный награждения – мистер Кен Канеки, — неожиданное объявление его имени заставило Канеки вздрогнуть. — За фантастическую преданность другу я присуждаю факультету Слизерин десять баллов. — Таким образом, нам надо сменить декорации, — директор хлопнул в ладоши, и свисавшие со стен зелено-серебряные знамёна стали ало-золотыми.       Дамблдор оказал ему медвежью услугу, объявив на весь зал о его причастности к странному инциденту исчезновения профессора ЗоТИ (а теперь и к внезапной и, надо заметить, не очень справедливой, передаче кубка школы Гриффиндору), дав «змеиному» факультету мимолётную надежду, но тут же разрушив её, и, как гвоздь в гроб, заявив всей школе о его преданности. И кому? Гарри Поттеру, Мальчику-который-выжил, победителю Волан-де-Морта – идейного вдохновителя (и предводителя во Второй магической войне) родителей большинства находившихся здесь слизеринцев (все знали с кем таскается Кен и сложить очевидное не представляло сложности).       О, Канеки давно так не злился.       Отвлёкшись на похлопывание по плечу, полугуль вынырнул из своих мыслей, чтобы заметить, что согнул вилку, которую держал в руке, почти пополам (золото мягкий металл, особенно для кого-то с нечеловеческой силой). — Это же директор сейчас не про меня? — с кривой улыбкой задал риторический вопрос Забини, когда убедился, что внимание товарища направлено на него.       И вот тогда, оглядев стол его факультета, полный хмурых, разочарованных, возмущённых и гневных студентов, Кен понял, что оставшееся до отъезда время ему лучше стараться избегать слизеринцев.       Снова еле слышно вздохнув, Канеки отбросил мрачные мысли и сосредоточился на настоящем.       "Ладно, главное, пока что всё хорошо", — с такими мыслями Канеки присоединился к просмотру фотоальбома родителей Гарри, который Хагрид вручил Поттеру прямо перед отправкой поезда.