Верни меня домой.

Он сидел, стиснув зубы, глядя в никуда, но взгляд его резал пространство, словно острый нож. Оба его сердца колотились в груди, будто готовы разорвать ребра — гнев и ненависть жгли изнутри. Всю эту боль он направлял на неё — на неё, что оказалась здесь, в этом месте, в этот момент, разрушая всё, что он пытался удержать под контролем. Это ты... — прохрипел он, голос дрожал, но он подавлял этот треск, эту слабость, что прорывалась из глубины. — Ты принесла меня сюда, в эту бездну. Ты — причина всего, что случилось, и всего, что ещё будет. Если бы не ты — я бы не был здесь, не сражался с собственными демонами, не носил этот груз на плечах. Он резко поднялся и ударил кулаком по колонне света рядом, словно пытаясь выбить из себя часть боли, но этого было слишком мало. — Ты думаешь, я сдался? Нет. Я не тот, кто сдается. Но ты... ты играешь со мной, как с игрушкой, лишаешь меня того, что я так долго охранял, того, что мне дорого. И это сводит меня с ума. В его голосе звучала ярость, но за ней сквозила трещина — едва слышный шепот, который он не хотел признавать даже самому себе. — Я боюсь, — подумал он, — но никогда не скажу. Бояться — значит уступать. А я не могу позволить себе эту слабость. Тебе не понять, как тяжело носить в себе сердца, которые не знают покоя, рвутся между ненавистью и тем, что ты когда-то значила для меня. Он резко обернулся, сжимая кулаки, пытаясь выместить весь мрак наружу. Но в глубине души не было ни злорадства, ни триумфа — лишь холодная пустота и страх. Страх потерять всё, что у него осталось. И пусть он обвиняет её во всём, его собственные сердца знают правду: без неё он уже давно потерян. — Ты... Доктор чувствует боль в затылке, постепенно приходя в сознание. — Ты такой глупый-глупый Мастер. Женщина слегка улыбается пересохшими губами. Она понимает, что он дурак — из-за ярости, амбиций и чувства собственного величия он так и не увидел то, что было у них обоих на виду. Конечно, она не скажет ему об этом. — Хочешь помучать меня? — Доктор садится на пол, потирая затылок, больно дотрагиваясь и корчась в гримасе то ли боли, то ли дискомфорта. — Но на деле даешь мне время в бессознательном, чтобы придумать план. Женщина улыбается лучезарной улыбкой надежды, осознавая, что нашла идеальный план. Вот только осуществит его без своего друга. Он должен вынести урок из этой «передряги». Он причинил ей много боли — и здесь речь не о физическом. Так почему она должна спасать его? Может, стоит хотя бы раз не спасать? А сможет ли она? Мастер стоит над ней, как грозовая туча, тяжелая и набухшая молниями. Его глаза — две черные бездны, где плещется злость, сдерживаемая тонкой нитью остаточного самообладания. Он слышит её голос — хрипловатый, упрямо-живой, и каждое слово словно вбивает клин в его грудь, где сердца слились в беспокойное, искалеченное нечто. Чем больше она говорит, тем яростнее он чувствует ту привычную слабость, которую вечно отрицает и пытается задушить. — Не говори со мной так, — глухо бросает он, делая шаг к ней. В голосе нет ярости, но слышится скрежет камней, едва сдерживаемая буря и страх. Его страх, который он, конечно, не признает. — Не улыбайся. Не смей. Ты не знаешь, что происходит здесь на самом деле. Он наклоняется ближе, почти вровень с ней, лицо искажено гневом и чем-то ещё — неузнаваемым даже для него самого. — Я дал тебе время? Возможно. Потому что надеялся, что ты хоть раз в своей бесконечной, лицемерной жизни увидишь, в каком аду я нахожусь. Но ты, как всегда, делаешь все это только про себя., как эгоцентрично. Пальцы сжимаются в кулак, он отступает, будто сам от себя в ужасе. — Ты придумала план? Конечно. Твоя любимая игра — великое бегство. Только откуда ты убегаешь, Доктор? От меня? От того, что не можешь признать? Что ты такая же, как я? Неееет, — Тянет он, расплываясь в неправильной улыбке. — Ты не такая. Ты всегда не такая. Он поворачивается спиной, словно стыдясь того, что говорит. На его лице — не гнев, а глубокая усталость, выжигающая изнутри. — Я не хотел, чтобы всё так вышло. Никогда не хотел. А потом всё выходит. Всегда. Потому что ты упрямая. Потому что я сломан. Потому что никто из нас не умеет быть просто... Он запинается, подбирает слова, но звучит всё не так, как надо. — ...рядом, — наконец выдавливает. И тут же срывается в колкость: — Знаешь что? Не спасай меня. Я обойдусь. Сломай, добей, как всегда. Будет хотя бы честно. Он не оборачивается, не дышит — только стоит. Внутри сердца рвутся на части, а снаружи — холодная спина. — Не говорить. Не улыбаться, — Доктор делает наигранно забавный театральный жест, притормаживает, затем, как ребёнок, копается в карманах, достаёт ручку и радуется ей, будто игрушке, затем опять лезет в карман и выбрасывает несколько ненужных вещей. Наконец достаёт блокнотик с изображением котят на ракете, наигранно ликует. — Подожди-подожди, я запишу, чтобы не забыть. — Берёт ручку и пишет очень-очень старательно. — Ты не мог бы повторить? Не говорить так с тобой и…? Она встаёт, проверяет координацию, равновесие, убеждается, что всё в порядке, и по-ребячески продолжает: — Ах да, не улыбаться! Доктор самодовольно улыбается и жестом показывает, что теперь ей это запрещено. Тут же стирает улыбку с лица, оставляя гримасу строгости, но всего на мгновение. — Я поняла, сэр! Я записала, сэр! — Она ненавидит это солдатское выражение, но раз он ее считает таковой, Доктор специально проговаривает эти слова. Через несколько секунд её настроение резко меняется, становится серьёзным. В голове у неё — мыслительный процесс, как термодинамическая реакция, а по венам бегают заряженные частицы, как в андроидных коллайдерах. — Мы не можем быть просто… — она хотела подытожить его слова, добавив причину, почему не могут сосуществовать, но запнулась из-за кома эмоций обиды и разочарования, застрявшего в горле. Быстро опомнившись, продолжила: — Если ты рядом, вокруг происходит какая-то неразбериха. И это я сказала очень мягко. Тон Доктора звучит поучительно — она за секунды маскирует настроение, как профессиональный диктор. — Задумайся, может, стоит перестать думать только о себе и попробовать... ммм... позаботиться о других? Знаешь, у тебя это почти получилось — помнишь Мисси? — говорит Доктор, напоминая о его регенерации. Мастер сначала молчит, не двигается, не смотрит на неё — только слушает. Потом его плечи медленно поднимаются и опускаются от сдавленного, мерзкого смеха. Не от радости, а от внутренней истерики, будто всё внутри него сходится с ума заново, по кругу. — Ах, вот мы и начали, — выдыхает он, не оборачиваясь. Голос режет, словно лезвие по стеклу. — Комедия Доктора. Гениальное вечное шоу, в котором я, не поверишь, знаю сценарий. Всегда так: ты кривляешься, играешь, улыбаешься — а потом разрезаешь насквозь. Всё как по нотам. Он медленно поворачивается. Его глаза темные, смотрят сквозь неё — не потому что не видят, а потому что видят слишком много. Слишком глубоко. — Перестань думать о себе, — передразнивает её голос, и в этом звучит не просто сарказм, а злобное изумление. — Ты мне это говоришь? Ты — Доктор, которая ставит свою мораль выше законов физики, выше логики, выше последствий. — Которая решает, кого спасать, а кого оставить умирать, в зависимости от того, насколько хорошо они вписываются в твою философию дня. Он резко подходит ближе, расстояние между ними становится опасно тесным. — Ты говоришь мне заботиться о других? Я пробовал. Я, черт побери, пытался. Я стал тем, кем ты хотела. Помнишь? Ты тогда была единственным, что у меня осталось. И знаешь, чем всё закончилось? Я умер. Предан. И снова ожил. И вот стою здесь, в этом сраном временном аду, потому что ты, как всегда, ничего не поняла. Пальцы дрожат — не от злости, а от неописуемой усталости, спрятанной под слоями безумия. Голос не дрожит. — Ты оказалась здесь, потому что не можешь оставить меня. Я оказался здесь, потому что снова поверил в тебя. Вот в чём ужас. Не в планах, не в схватках, не в крови. А в том, что несмотря на всё, я всё ещё... Он резко замолкает, отворачивается, словно отрезая эту мысль — ненужный кусок, злокачественную опухоль, которую нужно выжечь. — Неважно. Просто знай: если ты попытаешься сбежать — я найду тебя. Если попытаешься спасти — остановлю. Если снова заговоришь со мной этим голосом, будто праведнее меня — разорву эту реальность на части, чтобы прекратить слушать. Он отходит резко и хаотично, как зверь, которому только что разбили клетку — но который сам её построил. Не из стали, а из слов. Из предательств. Из неё. — Я оказалась здесь, потому что ты, чертов придурок, схватил меня за рукав в момент телепортации. Или ты забыл?! — Она говорит это надменно, с сильнейшим изумлением. — Но да, тебе удобнее разделить ответственность, сделать так, чтобы я выглядела виноватой в твоих глазах. Но это не так. — Доктор смотрит на Мастера прямо в глаза, чувствуя его горячее дыхание на коже. — Ты здесь, потому что это урок. Нельзя играть с живыми судьбами, чтобы привлечь мое внимание. Нельзя, ты понимаешь? Или поймёшь, когда я совсем перестану реагировать на твои выходки? Может, ну не знаю… — она разводит руками, — просто позвонить? Не убивать невинных, а найти другой способ общения? Но нет, тебе нужно сделать из меня плохого и глупого Доктора. Может, хватит вести себя как ребёнок? Пора повзрослеть, тебе так не кажется? Доктор заканчивает и отходит на несколько метров, чтобы осмотреть территорию. — Ах да, забыла записать, — по-детски язвит она, берёт ручку и наигранно что-то калякaет в блокнот. — Не сбегать и не спасать. — Ты ничего не понимаешь, — рявкает Мастер, как будто каждое слово даётся ему с усилием, словно сам воздух сопротивляется этим отравленным звукам. Он поворачивается к ней всем телом, как хищник, у которого отняли последний шанс. — Да, я схватил тебя. Как идиот. Потому что снова… снова не смог позволить себе не схватить. Каждый раз, когда ты исчезаешь, уходишь слишком далеко. Мне хватает взгляда на твою уходящую тень, чтобы понять: потом я просто не вынесу. Он делает шаг к ней, затем второй — слишком резко, слишком уверенно. — А ты тут читаешь мне мораль, как будто сама вершина зрелости. Ты, Доктор, прячешься за своей дурацкой улыбкой, вся из света и добродетелей, но не признаёшь, что давно живёшь ради боли. Ради таких, как я. Ради исправления нас, как ты это называешь. А на деле — чтобы опять страдать. Потому что ты зависима. Зависима быть лучше. Быть нужной. Он с трудом сдерживает смех, глаза дергаются, слишком быстро моргает, словно пытается вытолкнуть бешенство из глаз. — Взрослеть? — хрипло хохочет. — Я вырос, когда ты ещё играла в спасителя галактик. Я видел смерть тысячи раз. Уничтожал цивилизации. Воскрешал их! А ты говоришь: позвони. Ты правда думаешь, что есть способ связаться с тобой, который не начнётся с трагедии? Даже сейчас ты обвиняешь меня. Если бы я пришёл с открытой душой, ты бы всё равно отвергла. Потому что тогда тебе не во что было бы ткнуть своим указующим пальцем. Он дышит тяжело, будто каждый вдох — дым войны, которую он сам развязал и в которой тонет. — Не спасай меня. И не сбегай. Один раз сделай так, как я прошу. Один раз будь неидеальной. Будь живой. Будь собой. — Последние слова почти срываются, но он тут же сдерживается — губы сжаты в гримасе отвращения и ярости, словно подавил порыв быть уязвимым. — Или записывай в свой детский дневник дальше, Доктор. Может, когда-нибудь перечитаешь его и поймёшь: не всё в этом мире поддаётся спасению. Особенно такие, как я. Он резко разворачивается и громко уходит, театрально, с болью, которую так тщательно прячет под безумием. Именно поэтому она вырывается наружу в каждом его движении. Доктор пожимает плечами и кивает. Соглашается молчать, не мешать, не устраивать свои выкрутасы. Она отходит дальше, изучая столбы света, наполненные энергией. Сканирует их звуковой отверткой. Проходит достаточно времени, чтобы сделать выводы: это параллельная вселенная, здесь не действуют привычные ей законы физики. Это интересно. Таймледи проводит несколько тестов, после чего улыбается довольной улыбкой.