Верни меня домой.

Возвращаясь назад, она не находит Мастера на месте их дислокации, зато замечает его пальто — оно лежит на земле, подложенное ранее блондинке под голову. — Отлично, — спокойно говорит Доктор, поднимая с земли его пальто и начинающая обыскивать карманы таймлорда в поисках чего-то полезного. Она прекрасно знает, что у него всегда с собой куча электроники — оружия, чтобы вредить. Пусть теперь оно послужит ей, а не наоборот. — Даже не думай, — голос звучит позади, почти шепотом, но с той хриплой гравитацией, что тянет душу вниз. Мастер появляется так внезапно, как будто его и не было вовсе, а теперь он — повсюду. В воздухе, стенах, в звуке её дыхания. В каждом ударе их обоих сердец — эхом. Он прислонился к колонне света, руки скрещены, лицо каменное. В глазах нет ни ярости, ни фальши — только выжженная пустота. — Знаешь, — он медленно приближается, каждый шаг звучит слишком громко, словно топчет не землю, а чью-то надежду, — ты удивительно предсказуема. Не мешать, не драматизировать. А как только я ухожу на пару шагов — ты уже роешься в моих вещах. Он хмыкает с усмешкой, холодной и безжалостной. — Не переживай, я знаю, зачем ты это делаешь. Для высшей цели. Ради науки. Спасения. Контроля. — Он подходит на расстояние вытянутой руки. — Только ты никогда не признаешь, что делаешь это не из необходимости. А потому что боишься. Боишься, что в следующий раз я окажусь прав, а ты — нет. Резким, почти дерганым движением он вырывает у неё пальто — в этом жесте вся нервная жестокость человека, которому отказали в праве быть услышанным, но который продолжает кричать изнутри. — Вот что скажу, — медленно нагибается, достает из кармана крошечное светоносное устройство, похожее на кристаллизованный нейроимпульсный передатчик. Показывает, но не протягивает. — Это могло бы помочь тебе. Но ты слишком спешишь, будто всё ещё одна на этой шахматной доске. Пауза. Лицо искажается, будто он вот-вот сорвётся на смех, но вместо этого говорит тихо, едва слышно: — Когда я ушёл, думал: «Пусть она уйдёт. Пусть спасётся. Пусть выберется без меня». Знаешь, что меня вернуло? Мысль, что ты никогда не простишь себе, если я здесь сдохну. Не потому что любишь меня. — он кривится в болезненной улыбке. — А потому что живёшь долгом. А главный твой долг — не дать мне умереть… даже если я этого хочу. Он отходит назад, поднимает ворот пальто, словно надевает броню. — Не трогай мои вещи, Доктор. Не заставляй меня напоминать, кто из нас по-настоящему опасен. Клянусь, если ты думаешь, что я всё ещё тот, кого можно спасти — ошибаешься. И снова готовится уходить. Но шаги уже не такие уверенные — в каждом вес тяжести, что он несёт. — Окажешься прав? Хорошо. В чём же? — тихо молвит Доктор, разворачиваясь к нему с неожиданной решимостью. Она ждёт ответа. Искренне готова услышать и понять. Всегда есть время исправить себя, верно? — О, конечно, — Мастер замирает на полуслове, не оборачиваясь. Стоит спиной, словно ограждается от её слов, от их смысла, от того, что может вскрыть слишком глубокие раны. Он выдыхает и, с почти театральной, но вымученной жестикуляцией, бросает руку в сторону, как будто отбрасывая чушь. Или надеясь, что так легче не произносить вслух то, что гниёт внутри уже сотни лет. — Ты хочешь знать, в чём я прав? — медленно поворачивается. Его глаза не горят гневом - там что-то хуже. Тишина. Усталость. Бессилие, перемешанное с отвращением к самому себе. — Я прав в том, что ты не готова услышать правду, Доктор. Никогда не была. Ты вся — в своей любви ко всему живому, в вечной вере в добро и правильность. Но стоит подкопать глубже — и что мы видим? Невмешательство, пока миры рушатся. Сострадание, когда даёшь шанс монстрам. Прощение, даже если оно стоит тысяч жизней. Он делает пару шагов к ней, уже не скрывая яда в голосе: — Ты называешь это моралью. Я называю это... трусостью. Да-да, настоящей, жалкой, высокомерной трусостью. Потому что ты боишься быть не лучше. Боишься быть похожей на меня. Признать, что иногда, чтобы спасти — нужно уничтожать. Что не все жизни равны. Что выбор всегда грязный. Чистых побед не бывает, Доктор. Ты это знаешь, просто прячешься за своими лозунгами. Он подходит вплотную — между ними жалкий шаг, но напряжение словно война. — Я был прав, что ты сделала меня таким. Своими отказами. Своими попытками исправить. Своим отвращением и жалостью, замаскированной под заботу. — Указывает на себя. — Это тоже твоё творение. Как всё, что я разрушил. Как всё, кем я стал. Замирает. Смотрит на неё. Мгновение — абсолютная тишина. Даже столбы света будто замирают, вселенная будто ждёт его слова. — И ты хочешь исправить? — фыркает он. — Не смей так говорить. Ты не веришь, что можешь что-то изменить. Ни во мне. Ни в себе. Это часть твоей игры. Как и всё. Он резко отходит назад, словно надевает панцирь. — А теперь, если позволишь, займусь более продуктивными делами, чем повторять тебе лекции. — Сухо, резко. — Уходи, Доктор. Если хочешь быть хорошей — уйди. Или останься и наконец будь честной. Выбери. Она смотрит на него надменно, чуть свысока. — Знаешь, с кого началось моё сострадание к монстрам?... — медлит, — С тебя, Мастер. Имя звучит тяжело, с полным смыслом: повелитель, хозяин. Так он себя называет. И плоды своего имени пожинает, болезненно. — Может, я и прячусь. Но никогда не называла себя хорошей. Я не могу спасать всех, но я... — она задумывается, потом продолжает, — Я просто Доктор. В своём имени она давно вложила смысл, синоним помощи. Она поклялась, что если несчастье встретится на её пути — сделает всё, чтобы помочь. — Уйти или остаться? — спокойно. — Я не играю по твоим правилам. Просто делаю то, что чувствую. Не более. — Вот оно и вырвалось, — выдыхает Мастер, словно ждал этого. Не злобы ради, а как человек, чей самый застарелый шрам снова распахнулся. — Конечно, с меня. Разумеется. Сначала ты превращаешь меня в чудовище в своей голове, потом испытываешь жалость, называешь это состраданием, и вдруг это становится твоей добродетелью. Великолепно. Чудесная конструкция, Доктор. Он делает шаг вбок - не выносит стоять под её взглядом, этим надменно и немного с высока. Кресло судьи ей бы подошло идеально. — С меня началось. А ведь изначально я думал, только дом разрушил мою психику. Оказывается, ты заняла своё законное место в этом уравнении, как жаль, что ты не можешь этого понять. Усмешка горькая, тяжёлая, безрадостная. — Ты говоришь, что не называла себя хорошей? Но всегда ведёшь себя как та, кто лучше всех. Лучше меня. Лучше всех монстров, которых жалеешь, и людей, которых оправдываешь. Даже щенков своих учила: надо быть выше мести, выше боли. Но знаешь, что смешно? Он приближается, тихо, ядовито, как туман, где дышать опасно. — Ты не выше. Ты просто отказываешься опуститься. Это не делает тебя моральнее. Делает тебя трусливее. Удобнее. Безопаснее для себя. Пауза. Он обходит её, рассматривает с отвращением — не к ней, а к тому, во что верил. К символу правильности. — Я просто Доктор, — повторяет с глумливой интонацией. — Миленько. Наивно. Как будто за этим именем не было ни войны, ни предательства, ни того, как ты оставила меня. Каждый чертов раз. Тогда я тоже был просто Косу. И знаешь что? Останавливается лицом к ней, но чуть поодаль. Лицо пустое — словно сам себя выжег. — Это имя я выбрал не случайно. Готов был быть жестоким, крайностью, тем, кого ты не спасёшь. Сделал это, чтобы у тебя не было шансов. Потому что хуже твоей жалости, Доктор, только твоя любовь. Резкий шаг назад. Сжимает кулаки, будто хочет отвернуться от своих слов или ударить, но не может. — Делай, что чувствуешь? Прекрасно. Тогда не жди от меня извинений. Не жди попыток починиться. Я не тот, кому нужно твоё сострадание. Я тот, кого ты когда-то оттолкнула. Просто живи с этим. Он резко разворачивается, будто разговор окончен, уходит не оборачиваясь. Пальцы дрожат — не от страха, а от гнева и того запретного, что он в себе давно похоронил. Доктор молчит. Каждое его слово ранит, и в этих ранах — отклик, который она старается спрятать глубоко в душе. Осознаёт, но заглушает вечными бегами в приключения — словно наркозависимый в ремиссии, который уходит в другую зависимость, чтобы забыть первую. Они с Мастером почти ничем не отличаются, но есть кое-что — банально, но важно: пессимизм и оптимизм. Вот и всё. Женщина решает не отвечать. Безмолвно соглашается, затем разворачивается и уходит работать над своей конструкцией — машиной из столбов света, но мысли болезненно лезут в голову. Пытается опять отмахнуться от этого, сбежать. Как и прежде. Как и всегда. Проходят долгие часы или дни. Она всё так же молча трудится. Мастер поодаль наблюдает за ней. — Конечно... — вырывается почти беззвучно у Мастера, сквозь стиснутые зубы. Его шаги замедляются, почти замирают. Нет, не сейчас. Её молчание — удар под дых, и хуже всего - он его ждал. Предсказуемость Доктора невыносима. Особенно когда она не играет в игру. Он уходит на несколько десятков шагов, но не далеко, чтобы слышать - металлический звон отвертки, шелест бумаг, щелчки приборов, что она соорудила "на коленке"... Всё звучит как раздражающая, невыносимо упорядоченная музыка. — Всё чинить пытаешься, — шипит себе под нос, прижавшись спиной к холодной колонне. Пальцы блуждают по краю телепортационного браслета, проверяют соединения, но глаза закрыты. — Чини-чини. Только ты не умеешь, Доктор. Не всё. Не меня. Ему больно. Настолько, что даже тело из хаоса чувствует тупой, липкий дискомфорт. Он пытается сбросить это — рвёт волосы, царапает ладонь о браслеты, но это не работает. Не как раньше. Время тянется вязко, как сгусток бешенства. Он слышит, как она работает. И в тишине между звуками - пустоты, молчание, от которого хочется выть. Не потому что она права. А потому что он давно чувствует: она боится жалеть его. Потому что если начнёт — он сорвётся. Встаёт резко. Подходит за её спину, не слишком близко. Говорит хрипло, тихо, с привычной жёсткой музыкальностью: — И сколько продержишься, игнорируя меня молчанием? День? Два? Пока не выберемся отсюда? А потом снова: я — угроза, ты — спасительница, всё по кругу. Замирает. Смотрит на её плечи, золотистые волосы. Почти добавляет что-то человеческое. Почти. Но вместо этого, — Знаешь что? Я хочу, чтобы ты выбралась. Чтобы ушла. Потому что если останешься... если опять будешь смотреть с этим взглядом «я ещё надеюсь» — я... я сотру тебя и себя в порошок, лишь бы не видеть этого. Поняла? Пауза. Опускает взгляд, словно признаётся самому себе. — Я просто хотел, чтобы ты хоть раз поняла, каково — быть тем, кого не лечат, а выбрасывают. Сломанным и ненужным. — признается он. Он отходит чуть назад. Вновь прячется в свете и тенях колонн, как дух на заброшенной сцене. И теперь — по-настоящему молчит. — А кто сказал, что выберемся мы? Я не буду тебя спасать. Ни в этот раз... и больше никогда. — Голос Доктора сух, словно осенний лист на ветру в ноябре. — Ты сказал, что я тебя не слышу? Так вот: теперь нет. Отныне — нет. Она не смотрит на него. Просто продолжает возиться с конструкцией — точно, методично, будто его рядом нет вовсе. — Ты просил не играть в спасателя. Что ж, Мастер. Считай, я прислушалась. Доктор на секунду замирает. Поднимает взгляд. Сердца бьются гулко, пропуская удары. — Ты прав. Это будет... нелегко. Но я справлюсь. Уж чего-чего, а силы воли мне не занимать. Короткая, почти добрая, абсолютно человеческая улыбка. Тёплая, тихая — и мгновенно исчезающая. Она снова возвращается к работе, к свету, к деталям. Её голос теперь ровный, будто отрезанный от чувств. — Ты сам по себе, Мастер. А я... как-нибудь справлюсь. Тон — холодный. Чужой. В нём нет обиды, нет горечи — даже сожаления нет. Только усталость. Такая, что страшнее любого крика. Он слушает. Слово за словом — как яд. Без вкуса. Без цвета. Но обжигающий до кости. Он не двигается. Только подбородок дрожит — как у того, кто вот-вот сорвётся. Не на крик. На ярость. Тихую, ржавую, почти мертвую ярость. — Превосходно, — выдыхает он. Почти шепотом. С насмешкой, от которой холодеет воздух. — Вот и дождался честности. Доктор не спасает. Доктор бросает. Он выходит из темноты между колонн. Перекошенный. И в лице, и в дыхании. Гнев и неуверенность искажают мимику, но голос — на пугающем пределе спокойствия. — Я просил. Даже умолял, если ты слушала... — Не спасать. Да. Но не предавать себя. Знаешь, в чём твоя ошибка, Доктор? Ты всегда думала, что сострадание — это сила. А это была слабость. Ты считала, что можешь спасти всех. Даже меня. Но теперь, когда поняла, что я не поддаюсь ремонту... ты решила стать такой же? Он подходит ближе. Совсем близко. Кожей она чувствует его дыхание, тяжёлое и горячее, как перед бурей. В его глазах — надлом. Глубокий, настоящий. То, что прячется за злобой, за ершистыми словами. Что-то очень живое. — Ты справишься? — Он улыбается. Горько. Токсично. Эта улыбка не для людей, и не для богов. — Конечно справишься. Сбежишь. Найдёшь ТАРДИС. Опять спасёшь кого-то. Опять найдёшь, кто поверит. А я?... Справлюсь без тебя? Я останусь здесь. В твоём моральном мусорнике. Выброшенный. Как неудавшийся эксперимент. Как всегда. Он делает шаг назад. Потом ещё. И ещё. — Только вот теперь, — он улыбается шире, безумнее, — я правда хочу, чтобы ты ушла. Потому что ты больше не Доктор. Ты — всё, чем я тебя когда-то пугал. Холод. Расчёт. Жертва ради пользы. Ты не лучше меня, Доктор. Он смотрит на неё. Последний раз — так, будто в этом взгляде сотни лет боли и сотни попыток поверить. И разворачивается. Уходит вглубь энергетических структур, между столпов света и резонанса, туда, где всё растворяется. И прежде чем исчезнуть, бросает — Спаси себя, Доктор. Ты ведь теперь в этом хороша. Она молчит. Она всё понимает. Раз дёргается рычаг. Два звуковая отвёртка ловит поток света, стекающий по колонне. Три взгляд скользит за уходящим Мастером. Четыре по щеке падает холодная, как жидкий азот, слеза. Пять она перенастраивает энергию на телепортационный блок, хватает рычаг. Шесть Доктор исчезает из этого мира, растворяясь в огненном всполохе. Для Семейки — ничего не изменилось ни на секунду. Всё как всегда. Доктор пришла. Всех спасла. Ушла. И увела Хаос прочь. Подальше. Снова. Семь на месте, где секунду назад стояла она, остался блокнот. Подробная инструкция — как вернуться обратно. Только телепортация перенастроена. Он вернётся, но не туда, но не тогда. Но вернётся. Она знала. Она всё рассчитала. Он сам знает. Восемь в конце инструкции — несколько слов, будто брошенные на бегу,

Даже если я не хочу... кем бы мы ни были...

Ты всегда останешься Мастером.

А я — Доктором.

Я дала себе это обещание.

И я буду его держать.

Увидимся потом.

Выживи ради...

Записка обрывается. Финальные слова сгорели — поджаренные энергией, которую провела через себя таймледи. Он долго стоит. Смотрит в белое свечение между колоннами. Там, где она была. Где её уже нет. Свет ещё пульсирует. Он отражается в его зрачках. Даёт отблеск... надежды. Ненавистной надежды. Та, что всегда приходит с ней. С Доктором. С её идиотскими всё ещё можно исправить. Потом свет умирает. Нет дыхания. Нет запаха. Только тишина. Такая, что сначала звенит. А потом начинает хрипеть. Как голос из детства. Как эхо с Галлифрея. Как ритм. Он делает шаг. Под ногой что-то шуршит. Бумага. Мастер опускает взгляд. Блокнот. С рисунками. С формулами. С этим идиотским, до боли знакомым почерком. Таким живым, будто она всё ещё где-то рядом. И в самом конце — он ломается. Буквы будто дрожат, чернила выгорели по краям, словно она держала последнюю искру... только бы это осталось. Он не берёт его сразу. Просто опускается рядом. Медленно. Без сил. Смотрит. Долго. Как на могилу. Как на всё, что не получилось. Как на то, чего уже не вернуть. И лишь потом, спустя несколько мучительно медленных ударов сердец, осторожно поднимает обугленный край. Читает.

...даже если я не хочу и, кем бы мы ни были, ты всегда останешься Мастером, а я — Доктором.

Я дала это обещание. И я всегда буду его выполнять.

Увидимся потом.

Выживи ради...

— …ради чего? — почти беззвучно шепчет он. В голосе нет больше ни злобы, ни сарказма, ни привычной бравады. Только пепел. Только пустота, шелестящая в груди. Он сжимает блокнот и прижимает его к себе. Туда, где одно сердце всё ещё бьётся, а второе словно сбилось с ритма. Пауза. И грубое, почти раздражённое движение рукой — смахнуть слезу. Просто пыль. — Ах, Доктор... — выдыхает он. Тихо. Почти ласково. — Тебе же нельзя верить. Особенно когда ты молчишь. Он поднимается. Медленно. Словно каждое движение — борьба. Не с гравитацией, а с собой. Окидывает взглядом пространство. Колонны. Свет, мерцающий в энергетических волнах. Всё ещё пульсирующее эхо её работы. Оно как будто зовёт. Шепчет. Предлагает: иди за ней.

Он не идёт.

Он поворачивается. Делает шаг — прочь. Прочь от телепорта. Прочь от следа. Прочь от пути, по которому можно было бы вернуться. Потому что теперь он не спасает. Потому что теперь он не хочет быть найден. А блокнот он всё же забрал. Без слов. Без обещаний. Без прощаний. Когда-нибудь он откроет его снова. На той самой странице. Прочтёт строчку. Вздохнёт. И аккуратно, почти не дыша, допишет то, что она не успела:

...выживи ради нас.