Беззвёздное небо

Кёя с раннего детства знает, что мир делится на травоядных - глупую, бестолковую добычу, зверьков - ещё не хищников, но уже и не настолько бесполезных, как травоядные, и хищников, к которым относился и он сам. Это система была идеальной и не давала сбоев. Не давала сбоев, пока он не встретил Саваду-младшего. Комаэда был хищником, очень опасным, хоть и не такого вида, как сам Хибари. Наследник Вонголы был Вожаком, Старшим (эти слова сами по себе произносились с большой буквы даже в мыслях. Хибари ничего не мог, да и не хотел с этим делать). Но в тоже время о нём хотелось заботиться, защищать, радовать и делать всё, чтобы Он не просто одаривал Кёю своей извечной кривоватой полуулыбкой, которая словно приклеилась к его губам, но и... Улыбался ему светло, как родному-любимому (Кёя краснеет от таких святотатственных мыслей)

Принял в свою стаю, признал особенным.

Главу Дисциплинарного Комитета до белых полумесяцев на внутренней части ладоней, до кровавых кругов перед глазами, до крошащихся зубов бесят (и пугают, но ведь хищники не боятся?) эти травоядные идиоты вокруг его Старшего. Зверь в глубине несуществующей души скалится, рычит от пропитавшего этих Микото, Рэндзи и Нагису лицемерия, воет-кричит, царапает самого себя, чувствуя грядущую беду. ... Когда в бездне глаз его Вожака гаснут хрустально-нежные искры янтаря, сменяясь мёртвой тишиной пурги, Кёя словно бы тоже чуть-чуть (он не имеет права целиком или наполовину, только на пару милидоль - он сильный, он хищник, он должен) ломается.

Комаэда Савада - путеводная звезда для одинокого волчонка Хибари

А потом снова вспыхивает-оживает, кидаясь в драку с синеглазой "пантерой", с какого-то чёрта оказавшейся рядом с его вожаком. И со стыдом осознаёт, что подвёл, что проиграл девчонке (проиграл на глазах вожака, не забывай об этом, Кёя-кун). И, Ками, словно этого мало, он краснеет как малолетка, стараясь смотреть куда-нибудь в сторону, а не на губы в хищные сапфировые глаза с ревущим штормом в глубине. И не спускать взгляд в весьма смелый вырез (впрочем, за лезвием кинжала, уткнувшимся в шею, всё равно ничего не видно) - Курои-чан, отпусти его, пожалуйста, - голос Комаэды неожиданно мелодичный, нежный, ласкающий. Хибари не видно из-за упёршейся ему коленом в грудь и нависающей сверху Линды. Анкэль недовольна, это видно по выглядывающим из-под губ клыкам, по сжатой ткани его гакурана, по потемневшиму лицу. - Рыпнешься - с удовольствием сверну тебе шею, - скорее читает по губам, чем слышит. Девушка резким рывком слетает с него, и когда Кёя поднимается с земли - уже сидит, мирно (но Хибари видит, цепко ловит напряжение наёмницы, отмечает любые детали, которые помогут убрать опасность) обнимая ангела. У ангела искристый янтарь вместо глаз, пушистые карамельно-шоколадные прядки с узкими лентами серебра, идеальные черты лица и неправильная, мужская одежда, болтающаяся на хрупком теле.

Мир терпит крушение, перестраивается целиком, ведь Вожак Кёи - неземное, небесное создание, чью душу бережёт грешная змейка с чёрной чешуёй.

Кёя со скрипом (стачиваемых клыков собственницы Линды/Ромы), но вливается в чисто женскую компанию своего ангела и её сторожевой кошки. Ёши принимает его сразу, кидается в связь Небо-Хранитель с головой, без оглядки (слишком устала от одиночества и стылого мрака внутри). Через неделю его принимает и Рома, как она сама шутит - за обалденнейший кофе и очаровательный румянец. Краснеет Хибари каждый раз, когда его обнимает ёжик Ёши и когда бесстыдница Курои (Блэк для японцев оказалось слишком сложным. Андромеда не возражает - это становится их личным именем, только в кругу семьи известным) в очередной раз выплывает из комнаты в одной полупрозрачной рубашке, ведомая манящим ароматом кофе. Иногда ГДК почти забывает (чаще всего по утрам, когда они втроём просыпаются, переплетаясь руками и ногами до нерасцепляемости), что Маэда может быть ещё и бойцом. Но всегда вспоминает. Ведь по бледной коже расползаются уродливые шрамы. Ведь во взоре не мелькает ни капли чувств, когда Савада убивает.

Ведь он и Курои - верный меч и безумный щит, что не станут служить слабаку даже под угрозой смерти. (Ведь они добровольно клялись душой/Пламенем, а такие клятвы не разрываются, дурында)