Наши встречи

— Приехали, товарищ, — оповестил Овечкина извозчик. Петр Сергеевич кивнул. Осматриваться не спешил, успеет еще. Наслаждался пока еще не развеявшимся послевкусием дороги, не омраченным даже нескончаемой досужей беседой на пути сюда. Хотя и не невыносимо долгой: по счастью, место назначения располагалось не на другом конце города, пусть и на бывших болотах. Об этом Овечкину в красках успели поведать по пути следования до конечной точки маршрута. Той самой, где «раньше ближайшее село — в двух километрах, а извозчика в город днем с огнем не сыскать». — К начальнику станции, значит, напрямик, потом водокачку* обойти. Там дом будет, не спутаете. Ну, ежели чего, дежурного по станции спросите. Штабс-капитану начальник станции был, разумеется, совершенно без надобности. Не интересовала его и водонапорная башня, и местные домики для работников, и даже одноэтажное здание вокзала, живущее своей собственной суетливой жизнью, расписанной поминутно. Целью, намеченной и довольно удачной в расположении, был санитарный поезд, стоявший на дальнем пути веерного депо. Который, к слову сказать, толком не охранялся, не считая мрачных обходчиков, сновавших по территории. Дивиться человеческой самонадеянности Петру Сергеевичу было некогда, хотя мысль о западне, зародившаяся тотчас же при взгляде на эту слишком уж мирно обнадеживающую картину, не спешила его покидать. Но обошлось без неприятных неожиданностей: попасть внутрь не составило труда, равно как и добраться до искомого вагона, где поджидал негаданный сюрприз из разряда обманутых ожиданий. И определиться с его окраской однозначно не выходило. Когда еще в Париже штабс-капитан интересовался такими вот удаленными объектами, прекрасно подходившими на роль отвлекающего маневра, то, помнится, был изрядно удивлен, впервые про этот вагон услышав. Ведь могли бы и в кладовой схрон сделать, в лазарете, в перевязочной… хотя хорошо, что не в перевязочной, по антресолям рыскать не придется. Если по уму, то больше прочих подходил вагон-операционная, кто в святая святых с обыском сунется? Но товарищ Смирнов, как видится, был не чужд оригинальности, и интересующий Овечкина груз расположил в вагоне, предназначенном для перевозки грязного белья и тех, кому ни чужие, ни свои победы уже неважны. В морге, проще говоря. И Петр Сергеевич подсознательно ожидал, что будет там, мягко говоря, неуютно. Атмосферы гнетущей ждал, понятных иллюзий, что дух в вагоне до сих пор нехороший витает, а запах крови, кажется, не выветрится никогда. Хотя бы ступора, как тогда, когда совершенно неожиданно не обнаружил у костра Евгеньева, и точно уже знал, почему. Ничего этого не было. Или же Овечкин просто настолько привык к смертям за время войны, что теперь не чувствовал совершенно никакой разницы, стоя что на платформе вокзала, что в передвижном морге. Но надо было делать дела — и безо всякой рефлексии убираться из этого дивного места в следующее, у штабс-капитана на сегодня был весьма плотный график. Искомые ящики были заложены сверху. Не особо старательно, кое-как, мешками с щебнем. Странно, что не с углем, подумал Овечкин, склад же рядом. Но хорошо, возиться пришлось бы аккуратнее. Зато становилось понятно, почему вокруг состава не расхаживает вооруженная охрана: ящиков было слишком много, чтобы в одиночку перенести их в другое место, а группе не удастся действовать незаметно. Под мешками ожидаемо обнаружились винтовки. Не новехонькие да с блестящими прикладами, больше похожие на застекленный экспонат, на который только смотреть и можно, а затертые, явно повидавшие жизнь трехлинейки. Реквизированные, значит, раз по новому декрету к личному пользованию гражданским только охотничьи ружья допускаются. А неслабо ретивые товарищи население обобрали, неслабо. Овечкин лениво перебрал схрон. Нашлись тут и казачьи легковесные, укороченные с малым калибром, винтовки, и знакомые пехотные без ствольных накладок: попадались ему в германскую. Ожоги от перегретого ствола при стрельбе на такой вот красавице были обычным делом, это вам не полигонные размеренные стрельбища. Аккурат после германской, кажется, конструкцию и доработали. А вот пара дюжин японских арисак, сиротливо притулившихся сбоку, заставила завистливо прицокнуть языком: в гуще боевых действий — незаменимая вещь, когда перезаряжать можно, не убирая с плеча и не теряя из виду цель. Овечкин поискал было другую вариацию, привет с Дикого Запада, но спрингфильдов в ларчике трофеев, увы, не откопал. А жаль, можно было бы открыть небольшой импровизированный музей. Но те, кто собрал здесь эти винтовки, преследовали явно другие цели. Интересно, и куда же это они вагон перегонять собрались? Очередным составом голодающему Поволжью, у которого нынче такие неуемные аппетиты пошли, что хлебом уже не прокормишь, свинец им подавай? Впрочем, неважно. Штабс-капитан установил запал, расположив тот между патронными обоймами, лежащими отдельно от винтовок, а леску аккуратно протянул по полу и зацепил за порог. К тому моменту, как сюда доберется милиция, будет глубокий вечер, и растревоженные товарищи, которых впотьмах работать заставляют, станут торопиться, желая побыстрее все проверить. Если ему очень повезет, схрон этот в процессе неаккуратных изыскательных работ изрядно подпортится. А даже если нет, некоторое время за счет суетливого метания милиции по территории депо Овечкин так или иначе выиграет. Эта часть плана прошла так, как и планировалась, легко, почти играюче. А вот с дальнейшими шагами следовало определиться прямо сейчас, потому что однозначности в них было не в пример меньше. На момент отбытия в Россию у Петра Сергеевича набралось три скурпулезно выявленных адреса. Ничто не исключало того, что информацию ему скормили устаревшую, а тайники давно перевезли в другое место. Большая уверенность была касательно реквизированного оружия, что же, она подтвердилась. С двумя же другими точками дело обстояло несколько печальнее. Главным образом потому, что проверить обе Овечкин никак не успевал. Та, что в бывшей усадьбе Столыпина, выглядела привлекательнее, да и хранящееся там могло обернуться подлинной находкой для шпиона. Вот только до нее отсюда было километров тридцать. На извозчике, да еще и по негрунтовой дороге, выходило никак не меньше двух часов только до Фирсановки, даже если основательно загнать лошадей. И это в одну сторону, а ведь нужно еще пробраться в здание незамеченным, найти тайник, также незаметно выйти… По всему получалось, что вернется в город Овечкин слишком поздно. До офицерского клуба рядом с рощей на Ходынке было, конечно, не в пример ближе. Вот только и попасть внутрь незамеченным вряд ли получится, уж тем более в подпол. К тому же, такое проходное место не обещало слишком уж интересных открытий. Честно говоря, того, что именно там ожидать, Петр Сергеевич не знал. Про вагон с оружием-то надежные люди шепнули, а вот про это место только неподтвержденные слухи ходили. И все же он выбрал Ходынку. Еще раздумывал, стоит ли вообще ехать или хватит просто ироничного апломба при разговоре со Смирновым, но потом все же взял извозчика: до вечера время еще оставалось, и вместо праздного шатания по городу можно было и прокатиться до очередного схрона, даже если там вряд ли хранилось что-то действительно важное. Воспоминания и информация — все, что штабс-капитана на самом деле волновало в этом деле. И до информации он был не менее голоден. Офицерский клуб оказался закрыт. Овечкин, уже приготовившийся было изображать рядового посетителя, стратегически отступая в сторону библиотеки, поначалу этому даже не поверил. Обошел здание, проверил обе двери, прислушался. Тихо было. Прикинул варианты, но по всему выходило, что проще всего — через окно, хотя и шумно. На звон осыпающегося стекла никакой реакции не последовало. Петр Сергеевич нахмурился, уверенный, что ну не может ему так везти, и пролез внутрь. Внутри действительно не было никого, кроме, несомненно, живого, но, прелесть какая, вусмерть пьяного человека в углу. И это — оплот культуры и спорта, основанный еще до германской маленький, но гордый офицерский клуб «Кукушка»? Где там почивший в ялтинских водах Касторский, он бы оценил, какое здесь многообещающее «ку-ку» обосновалось, что ни в песне сказать, ни грифом гитары утвердить. Направляясь к библиотечному корпусу, думал все, не в силах от мысли отвязаться: почему же ему сегодня все сходит с рук? Неужто бывшая некогда самой родной отчизна так стремится вернуть Овечкина туда, где он вынужденно обосновался в последние годы, что не чинит тому никаких препятствий? В схроне ожидаемо были книги, где-то накрытые сверху, где-то нет. Газеты попадались тоже, но куда меньше, чем реквизированная публицистика. Плоды военной цензуры и бдительного ока особого отдела ВЧК во всей красе. Под книгами, в вате и тряпках, в любой другой раз отбивающих всякое желание в них копаться, обнаружился фарфор, которому по программе изъятия излишков у буржуазии полагалось бы находиться в каком-нибудь музее, за витриной, как символу ушедшей эпохи. Однако нет, лежали сиротливо целые сервизы, припасенные явно в чье-то личное пользование для тайной красивой жизни, пока национализированные фабрики штампуют керамические изоляторы для ЛЭП да простые наборы для общепита. Книги были интереснее керамики. Хотя бы потому, что правды не скрывали. Овечкин мог бы предположить масштаб находок, не так ли. Не первый такой виток за кровавую революционную историю страны, когда сначала запрещают неугодную литературу, потом переписывают учебники, между всеми этими хорошими делами расправляясь, собственно, и с самими людьми… Разница только в том, что этот виток — с тобой происходит, не на бумаге. Эмигрантская тоска последних лет билась внутри волной и, не находя выхода, нещадно разбивалась о реальность. Можно обманывать себя, что скучаешь по месту, по набережной, по березкам — но на самом деле ты скучаешь по своему времени. Безвозвратно ушедшему времени, куда себя уже не встроить. И чем дальше, тем больше это заметно, вот как сейчас. Что, Петр Сергеевич, полагал ты, что все знаешь об эмиграции, раз даже писал о ней, что ничего тебе нового, что ты ко всему готов? Ну так посмотри получше, особенно же — в схрон в подполе, ради которого ты сюда примчался. Рука приоткрыла брезент безо всякого его участия, и гумилевский «Шатер» хлопнулся прямо Овечкину под ноги. А ведь какая хорошая задумка у человека была про учебник географии в стихах, яркая, необычная. Не успел, да и не дали бы. С его-то открытым выражением политических взглядов, неудивительно, что к заговору Таганцева приплели в числе прочих фигурантов. Томик «Шатра» имел потрепанный вид, надпись на форзаце «…еха поэтов» оказалась и вовсе полустертой, вызвав мимолетную мысль, что вместо «издание цеха поэтов» здесь с таким же успехом могло стоять «веха». Уходящая. Петр Сергеевич раскрыл книгу просто затем, чтобы отвлечься, хотя одна когда-то бежевая обложка с пятнистой раскраской, природа которой от типографского брака была явно далека, уже навевала нерадужные мысли. Предчувствие не подвело: страницы были смяты, а из середины так и просто выдраны в произвольном порядке. Ему на руки просыпалось что-то, сухое, мелкое, штабс-капитан подумал еще, что изданию двадцать первого года, как утверждало тиснение на обложке, распадаться на труху как-то рановато. Но то была не труха. Овечкин отстраненно заметил, что не понимает, почему все еще удивляется. Если на растопку печей с войны еще шли багеты и полотна икон, почему бы кому-то в самом деле не раздирать книги, надергав страниц на самокрутки? Не из необходимости и дефицита, а просто потому, что зачем еще все это нужно. Петр Сергеевич стоял посреди струпьев табака, знакомых книг и искалеченных жизней с позабытым ощущением, что есть вещи, которые он изменить не может. На судьбы мира никогда не покушался, но видеть в который раз, сколь многое останется за бортом, смоется течением времени было горько. Поймал себя даже на дурацком совершенно желании забрать хотя бы пару-тройку книг конфиската, потому что так нельзя. В тот момент Овечкин не думал, как потащит их через границу с короной наперевес, когда замедленная маневренность может выйти ему боком, да хотя бы как с ними в музей потащится и будет втискивать корону в саквояж, в котором уже будет архив… Но книги оставались всего лишь книгами, пусть даже лучшие из них. Человеческие же жизни, пылившиеся в архивных папках, томившиеся на страницах доносов с покамест нерешенной судьбой были несопоставимо важнее. И до них предстояло еще добраться. В подполе, где под брезентом подыхало прошлое, было так тихо и пустынно, что невольно хотелось совершить преступление. Тем более что нацелился Овечкин на него еще у Кошкина, когда количество взрывчатки подсчитывал. Ничего, будет им тут залп, рассекающий мглу. Праздничный. Он установил второй запал и в отместку за невозможность спасти книги порядком распотрошил ящики, разбросав их содержимое. Настоящий погром устраивать не стал, клуб мог только казаться безлюдным, но хаоса напустил порядочно. Теперь подпол выглядел как оставленное впопыхах место пиршества безумных книгочеев, всей душой ненавидящих бесценный фарфор. Пусть разбужденный глава ОГПУ понервничает, побегает. Делом займется, книжки, вон, пересчитает, да количество блюдец в сервизах.

***

Пока штабс-капитан добирался до Лубянки, иной раз тесными улочками исторической части города, которыми ходить все же приятнее, перебирал в голове несколько вариантов предстоящего разговора, но остановился на самом простеньком: — Скажите, товарищ Смирнов, — проникновенно поинтересовался он, дождавшись сухого щелчка снятой трубки на том конце и задумчиво взирая на покамест темные окна здания управления. — Вам не доводилось слышать милейшую сказку некоего Киплинга? Про кобр там, птичек, мангустов… — Допустим, — аккуратно согласился собеседник, чем спас себя от любительского пересказа подвигов мохнатой шкурки, на который штабс-капитан было настроился. — В таком случае, рекомендую проверить целостность кладки на Подмосковной. И в «Кукушке» на Ходынке, — Овечкин все же рискнул и с некой долей допущения назвал третий адрес, понадеявшись, что в усадьбе и впрямь было что-то ценнее оружия и книг. — Возможно, что и в Середниково, если вам очень не повезет. — А вы, значит, мангуст, — все такой же безэмоциональный голос показательно равнодушного человека. Только вот Петр Сергеевич был уверен, что Смирнов уже мысленно продумывает план дальнейших действий, практично не поинтересовавшись, с кем, собственно, ведет прозаические беседы о Киплинге — чего ради, если в ответ или промолчат, или соврут, не таясь. — Ну что вы, — елейно отозвался Овечкин, для которого все обозначенные локации особой ценности не имели. Основная кладка дожидалась его впереди, осталось только выманить из нее особенно крупную кобру. — Анонимный доброжелатель. А мангустов вы еще можете повстречать. Если поторопитесь, конечно. Там рассредоточенная, но медлительная банда орудует, так что — время, время… Смирнов вот времени зря не терял. Зажглись окна в кабинете, весьма быстро ко входу подъехала служебная машина, наверняка до того подбодренная серией служебных звонков и вызовом нарядов милиции на означенные объекты. И, наконец, все стихло.

***

Времени было в обрез, но главной своей цели — действительной цели поездки на родину — Петр Сергеевич уже достиг и взирал сейчас на знакомый сейф с нотой легкого неверия. Вроде бы, вот же — руку протяни, а дальше — дело техники, бумаги перебрать. А заодно и ускорить то время, которое тебе здесь отпущено оставаться, да-с. Овечкин для начала лениво приоткрыл створки основного сейфа и присвистнул. Недурственно. Недурственный… бедлам. Оглядел кипу документов в основном отделении взглядом пирата, сидевшего на груде золота и при этом взиравшего на непонятный кованый сундук в углу: то ли там камни драгоценные, то ли тряпье какое, не поймешь, пока не поднимешь крышку. Петр Сергеевич педантично напомнил себе, что пришел не за этим. Что целью было забрать личный архив — и только. Что так, как везло весь сегодняшний день ему, повезти вполне могло, но даже везение не бывает вечным. Может, даже окончится ровно в полночь, пока в музее будут бездарно имитировать деятельность одни и заполошно следить за ними другие. Но не смог удержаться, сунулся и в папки, наугад вытащив несколько из сваленных в кипу документов. Пару намеренно вытянул снизу, по виду этой кучи определив, что каталогизации или строгого следования временной шкале ожидать не следует. Бросил взгляд на стену, решив подстраховать внутреннее чувство времени, засек строго полчаса — и с любопытством храброго Рикки-Тики-Тави стал потрошить находки. Потому что именно мангустом себя и ощущал. «Беги и узнавай» и все такое. Почти сразу понял с каким-то внутренним ликованием, что раскопками занялся не зря. Конечно, основные дела за грифом «секретно» хранились в другом месте, Петр Сергеевич и не рассчитывал на такую удачу. Но даже то, что сочли несущественным, поместив в сейф, код к которому самонадеянно не менялся с войны, было весьма интересным. Хотя первой папкой Овечкин почти обманулся: там оказались малоинтересные внутренние документы, даже не приказы, так, типовые служебные расписки по форме «сдал-принял-вернул». Видимо, сверху бросили или вообще случайно среди прочего затесались. Зато во второй папке обнаружилась подшитая сводная отчетность по детским домам, которых выросло в последние пару лет как грибов в лесу. Вот только сводка эта неприглядной правды не скрывала. Ни фактического недостаточного финансирования, ни текучки воспитателей, ни действительного положения детской смертности от сыпняка и холеры. Несмотря на нерадужные мысли, он позволил себе усмехнуться. А в Костино*** тем временем будут таскать иностранные делегации, столярную да сапожную мастерскую показывать и называть перековку малолетних преступников-рецидивистов добросердечным порывом по превращению их в полноценных членов общества, а пребывание там — путевкой в жизнь для лиходеев. Погребенский вовремя подсуетился, конечно, кто о нем до двадцатого года-то слышал? А как резво от санитара к председателю военного трибунала губернской ЧК сайгаком-то скакнул… Овечкин понял, что держит в руках золотой ключик, и будь он проклят, если из этой вылазки не выжмет все, что сможет. А развернуться было где. Предварительно собранная информация, которую явно готовят для громкого процесса, сфабрикованные дела, что были на слуху, заявления из лагерей с указанием на незаконные методы ведения следствия, заявления о признаниях, сделанных под давлением… Имелись даже некоторые описи и протоколы осмотра с грифом. Он быстро просматривал бумаги на предмет того, что следовало бы изъять, потому как папок высилось слишком много, и с тоской какой-то мальчишеской, настолько она была живой, понимал, что не успевает — да и не успеет просмотреть все. Листанул страницы вперед, себя поторапливая, на глаза попался протокол допроса, судя по невыцветшим чернилам не такой уж давний. Фамилия задержанного Овечкину ни о чем не сказала, а вот стенограмма… — Что же, обратимся к вашим ранним годам. Расскажите об участии в кулаческом вооруженном восстании, о блокировке Балтийской железной дороги, последующем наступлении на Ямбург… — Какое восстание? Я никогда ни в чем подобном не участвовал! — Ну как же. Август тысяча девятьсот восемнадцатого, фронт Молосковицы-Волосово. Припоминаете? — Не было там никакого восстания! Мы с деревенскими услыхали, что под Лугой какая-то красная гвардия нарисовалась. Запрягли лошадей да посмотреть поехали, кто теперь власть диктовать будет. Какое восстание, мы мальками дурными были, самым старшим едва четырнадцать исполнилось… — Ну отчего же, вполне сознательный возраст, уже не дети неразумные. Сколько человек участвовало в диверсии? — Диверсия? Да нас, почитай, дюжина на старых клячах была, всех хороших лошадей увели давно. — А как же реквизированное оружие? — Ружье дедово да у соседа наган отцовский. У остальных разве что нагайки. А что, мы безоружными должны были ехать? — Что произошло дальше? — До Луги не добрались, под Врудой наткнулись на полк. Они и забрали. Лошадей, оружие. — И все? –… — Отвечайте, мы ведь все равно узнаем. — Шомполами от мосинок**** перед строем отходили, чтоб неповадно было, да пешком назад отправили. — Все? — Все. — Неприятно, наверное, было? — Что? — Позорная экзекуция, не правда ли? И памятная. Шомполами по заду-то, да при всем честном народе. Есть, за что с тех пор не любить советскую власть. — Что вы мне шить пытаетесь, мы малолетками были! Под всем этим тем же почерком шла приписка: «Волосовский бунт (П. Конто). Вооруженное сопротивление Первому конному полку, захват объекта стратегической важности, хищение оружия с перегоняемого вдоль линии фронта товарного состава». Дальше Петр Сергеевич старался уже не вчитываться. Чтобы все это досконально изучить да перебрать, зерна от плевел отделив, времени никак не хватит. А увязнуть можно. Легко и надолго. В таких вот рядовых историях, которые позже склеят скрупулезно в одно и представят в нужном ключе. Здесь было многое. Перемешивалось то, о чем он слышал, о чем только предполагал и чем просто не интересовался, а стоило бы. Кронштадт двадцать первого со всеми его истинно темными эпизодами, позорившими самое худшее, что только можно опозорить — человечность. Процессы по сопротивлению изъятию церковных ценностей, где подсудимых хватали как куропаток да в печь революционной машины совали, не разбираясь. Фельдшерицу и адвоката, свещеносца и магометанина, которого небось еще и в иностранные интервенты записали… Случайный осколок толпы, уравненный в братской могиле. Расстрел контрреволюционной интеллигенции** и ее же принудительная высылка в Штеттин годом позже — о, пароходникам, конечно, повезло больше, если можно так выразиться. Бумаги на «Сибирского Суворова», молодого генерал-майора Пепеляева, который, говорят, тысячами пленных красноармейцев по домам отпускал. Миротворец, по тем годам-то… Плена избежал, тиф едва не унес, в Харбине с семьей схоронился, жил рыбной ловлей да извозом, но и двух лет не протянул — дернулся на свою голову якутским повстанцам на выручку. Вот и лежали сейчас рядом приговор местного военного суда о его смертной казни и прошение о помиловании, на котором резолюции покамест не было. То ли утвердят, то ли так и забудут, сделав вид, что вовсе не было никакой бумаги. Овечкин потратил на сортировку полчаса, которые сам себе выделил, и ни минутой больше. Соблазн остаться подольше был непомерно велик: подхлестывал неизученным, манил тем, что с этими бумагами получится сделать, пусть даже из Франции, и чем больше их обнаружится, тем сильнее выйдет залп. Можно будет ударить по нескольким направлениям. Подбросить нужным людям информацию, сорвать только намечающиеся операции, вдосталь прополоскать советскую власть в газетах… Да, соблазн был почти непреодолим. Штабс-капитан с усилием напомнил себе про синицу в руках и с тоской оглядел нетронутых журавлей в сейфе. Может, спалить это все и дело с концом? И пусть себе ворошат пепел. Однако внутреннее чутье или въевшаяся за войну привычка под влиянием момента не бросаться в крайности подсказывала поумерить стремление к разрушению и от намеченного плана не отступать. Он ведь не хотел привлекать внимание к своему ночному проникновению в управление? Вот и не стоит. А что пожар внимание привлечет, сомнений не было. Дело оставалось за малым. Овечкин переложил знакомую тяжесть архива и отсортированные из папок документы в саквояж, даже закрыл на нем замок, потянувшись к двери сейфа в машинальном стремлении к порядку — и замер. Точно, Перов же просил его письма изъять. Во избежание. Секция поручика поддавалась неохотно, будто противилась идее раскрывать годами хранимые тайны. Впрочем, тогда, в Париже, Петр Сергеевич сказал поручику правду: к потемкам чужой души он был действительно равнодушен. Потому не стал церемониться, когда и без того задерживался: просто сгреб все найденное в кучу и положил на пол. Запоздало понял, что по уму хвататься за письма следовало бы позже, чтобы избежать лишних телодвижений. Досадливо вытянул из того, что осталось в сейфе, верхнюю папку с адъютантскими бумагами, наверное, небрежно вытряхнул ее одержимое обратно. Совершенно не хотелось позже проводить избирательные поисковые работы в собственном саквояже, отделяя от бумаг теперь уже чужие письма, чтобы как и обещано разделаться с ними. Но не здесь же. Овечкин присел на корточки, наспех набивая опустевшую папку запечатанными секретами Перова, но конвертов для одной папки явно многовато выходило. Кто ж знал, что поручик вел настолько бурную эпистолярную жизнь. Когда у Петра Сергеевича оказался вдруг в руках рукописный лист, глаза машинально скользнули по тексту, предположив в нем те самые адъютантские бумаги. … Спешу сообщить, что наш общий знакомый нашелся. И пребывает он в совершеннейшем здравии, явно и решительно не страдая. Разве что от собственной жадности, поскольку на набережной попадается куда более отзывчивая публика. Предвижу, что вы все равно захотите в том убедиться, потому сообщаю, что своевольного прохвоста отныне следует искать вблизи харчевни Вяземских, той, что на углу от разорившегося ресторана. О ком шла речь, было совершенно неясно. Поручик, что ли, в тот год в Крыму вербовкой штатских увлекался? Это можно было бы приложить к архиву, если адресат еще жив, конечно, равно как и упоминаемый знакомый. Овечкин бегло прочел еще пару абзацев прежде, чем осознал свою ошибку. Надеюсь, что вы улыбаетесь, читая эти строки. Причина этой улыбки столь прозаична, как бывают обыкновенны простые вещи. Но не всякий умеет, да и дает себе труд их замечать, и тем более радоваться им так лучезарно, как вы, даже если это всего лишь бессовестный рыжий пес. Так, что даже летом чувствуется вечная, непреходящая весна. Весна… Помните ли вы, дорогая Инна Васильевна, в чем упрекнули меня тогда, в марте, когда я решился открыть вам тайну, которую хранил с первой нашей встречи, вверяя вам равно свои сомнения и свои надежды? «Вы любите не меня, а ту жизнь, которой, в нетерпении молодости, рискуете так не дождаться». Однако с того момента, как нас представили друг другу почти год назад, для меня не изменилось ничего. Ничего. Всецело преданный вам, Владимир Перов. Штабс-капитан отшатнулся от листа как от огня. Понял, что сам того не желая, все же прочел фрагмент, несомненно, письма, и письма лирического. Только почему-то незапечатанного, как прочие. Хотя затасканный вид листа и подсказывал тому вполне логичное объяснение: письмо лежало отдельно, потому как перечитывалось не раз. А потом что-то щелкнуло в голове, возвращая к уже прочитанному и фиксируя обращение, от которого теплом даже через строчки веяло. Инна Васильевна. Лично Овечкин знал в Ялте только одну Инну Васильевну, которой явно впечатлительный и тонко чувствующий поручик мог писать нечто подобное. В память хлынул поток коротких разрозненных воспоминаний, увязывающихся в единую картину, если, конечно, штабс-капитан предположил все верно. — Полковник, — вынужденно здоровается с Кудасовым Петр Сергеевич, хотя господина полковника на месте застать и не ожидал, тот в это время на службе уже не бывает. Однако же вот он, сидит, какой-то непривычно тихий не в пример обычной голосистости. И Овечкин не может удержаться от шпильки: сейчас конец апреля, они знакомы меньше месяца, но хлесткая неприязнь так и клокочет в воздухе, не угасая. Тем более что этот штабной салабон, даже в тылу предпочитающий лоск и рестораны действительно полезным делам, отвечает ему полнейшей взаимностью. — Что-то вы нынче припозднились. Никак служба домой не пускает? Или слишком много на себя берете, полковник? Грамотный человек имеет обыкновение здраво оценивать собственные силы, особенно когда в результате избыточного («и явно непривычного» Овечкин проглатывает, это было бы чересчур) трудолюбия рискует пострадать не только он. Я же со своей стороны готов оказать вам посильную помощь в тактической части операции… если вы, наконец, соизволите меня к ней подпустить. — Господин штабс-капитан, — ожидаемо вскидывается полковник, и Петр Сергеевич предвкушает себе маленькое развлечение на вечер, включающее доведение человека перед ним до точки кипения исключительно двусмысленными фразами да пикировками, к которым не придраться. Но потом Кудасов как-то разом сдувается, с силой потирает ладонями виски и раздраженно машет рукой. — Идите, Овечкин. Идите. Завтра обсудим все ваши завиральные идеи и бредовые проекты, не сегодня. И так приходится сидеть здесь, потому что весь дом пропах треклятой сиренью, которую дражайшая супруга где-то соизволила нарвать непомерными охапками, хоть открывай настежь окна, хоть нет, дышать там нечем. Хотя бы от вас, талдычащего фронтового всезнайки, меня сейчас увольте. Овечкин тогда лишь ернически кивнул, фыркнув на сцеженные ему любезности и тут же выкинув эпизод из головы, а сейчас подумал: чтобы Инна Васильевна, тихая, сдержанная и при этом элегантная — да самолично по кустам сирени лазила? Нет, на это способен только мальчишка. Или очень влюбленный человек. И в Константинополе, когда они замечали толпу в потерявших вид нарядных юбках и накинутых сверху драных шинелях с чужого плеча, толпящуюся то на пристани, то у рынка, то у какого-нибудь кафе в поисках места полотерки, тоже мелькало в Перова глазах что-то такое необъяснимое. Сожаление пополам с глухой тоской и почему-то безрадостным облегчением. Но Петр Сергеевич, в то время мечтавший вздремнуть, да хотя бы просто побродить по знакомым улицам, пусть даже ялтинским (и почему он никогда раньше не ценил покой?), относил это к понятной тоске поручика по России. А сожаление приписывал запоздалому осознанию бестолочи, по портовым кабакам играющей, чем всем тут приходится заниматься, чтобы выжить. Ну и, наконец, Париж. Даже ходить далеко не потребовалось, достаточно вспомнить тот разговор. — Боитесь, что всплывут компрометирующие данные? — Будет лучше, если они никогда не всплывут. Ни случайно, ни намеренно. И взгляд этот странный, так не вяжущийся с рублеными фразами, с намеренно равнодушным тоном — навострился поручик, поди ж ты, раньше был куда эмоциональнее. Взгляд пугающе свободного и опустошенного человека. Первым, как ни крути, пришло осуждение пополам со скабрезными мыслями: «а каков адъютант: все-то о господине Кудасове знал лучше него самого, даже местонахождение супруги, пока сам полковник по кабинетам контрразведки прохлаждался». Потом шевельнулась досада. Овечкин слышал когда-то байку из разряда ехидных анекдотов, про золотую рыбку и желание, которое той загадал скряга-коллекционер, одиночка, живший только своей коллекцией картин: «Хочу, чтобы у меня все было». Сказано — сделано, вот рыбка и исполнила. Коллекцию в ту же неделю унес пожар, а у того, кто загадал желание, до конца жизни не случилось ни друзей, ни привязанности, ничего, пробуждающего хоть какие-то эмоции. У него ведь все было, не так ли? А будущего времени в желании не звучало. Все честно и строго по формулировке. У Перова вот тоже, как выяснилось, было все. Даже общий с кудасовской женой приблудный пес. Что намного больше, чем было тогда у самого Овечкина, как ни крути. Да и потом, сейчас, когда сошла первая волна удивления и понятного изобличения, Петр Сергеевич был вынужден признать, что в том трепете, который он подмечал в словах, в тоне письма… Опытному человеку оно говорило о слишком многом. Во всем этом не было пошлости, он видел это ясно. И то, что недовольно шевельнулось в штабс-капитане тогда, в Париже, то, в чем Петр Сергеевич, задумайся он над этим, разобрал бы совершенно некрасивую зависть, отступило. Уступило место горькому пониманию и даже, пожалуй, жалости. Не той, которая способна лишь унизить, другой. Почти дружеской. Как к товарищу по несчастью. Он-то знал, как короткими встречами жить и перебирать их потом в памяти, будто гальку меж пальцев перекатывать. Только вот у Овечкина, как ни посмотри, дела сейчас обстояли лучше. Хотя бы потому, что Валерочка был все так же притягательно юн, невообразимо жив и менять что-то в этом раскладе явно не планировал. А у Перова, если письма действительно предназначались Инне Кудасовой, не осталось ничего, кроме памяти. И, что куда страшнее, для него спустя четыре года все еще не изменилось ничего. Однако с размышлениями, равно как и с домыслами, пора было заканчивать. То была не его история, и о прочитанном Петр Сергеевич вполне искренне намеревался забыть. Утрамбовывая топорщащуюся папку в свой саквояж, Овечкин вновь иронично подумал, что все же довольно изящно было бы оставить за приоткрытой дверью сейфа горстку пепла. А там, кто знает, и натолкнуть бравых чекистов на мысль, что они имеют дело не с хищением, а с банальнейшим саботажем, это ведь как раз в духе мстителей — бездумно все спалить. Но нет, пепла вышло бы слишком мало. А вот хлеба и зрелищ, если карта ляжет, чекистам вполне может доставить прилаженная в сейф светошумовая граната, леской прицепленная за дверцу. Жаль, последняя из партии аптекаря, Овечкин не отказался бы подстраховать себе пути отхода. Впрочем, оставалось еще кое-что, весьма вовремя напомнившее о себе. Петр Сергеевич вытянул из недр саквояжа сплющенный и кособокий шар, повертел его в руках без всякого умысла. Практической пользы от такого творчества будет немного: с близкого расстояния вернее прицельный выстрел, а с дальнего есть риск промахнуться, тем более если придется скрываться от преследования… Уловка обстоятельных размышлений с целью найти все пришедшие в голову варианты несостоятельными была неплоха, но перед самим собой смысл лукавить терялся подчистую. Роль для этого шарика он наметил еще в аптеке, как только увидел. Эпизодическую, но знаковую, а вовсе не боевую. Потому шар непременно следовало оставить в сейфе. Разве что некоторых деталей все же не хватало. Конечно, цифра, нанесенная по трафарету, смотрелась бы красивее, но не заставлять же было Кошкина этим заниматься, штабс-капитан и без того до конца уверен не был, что выйдет разойтись с аптекарем миром. Ничего, Петр Сергеевич рук замарать чернилами не боялся. Стоило только представить, какое у адресата послания будет лицо, когда тот обнаружит взрывчатку… Овечкин посмотрел на этот шарик почти с нежностью, легким штрихом дорисовывая пятерке волнистую шапку. Аккуратно расположил пятнадцатый номер поверх папок, не задевая открытую створку сейфа, и столь же аккуратно прикрыл за собой дверь в кабинет. Больше его здесь ничто не держало.