Наши встречи

Исходом постановочной партии в музее Овечкин остался весьма и весьма доволен, хотя тяжесть короны, приятно оттягивающая руку, и была далека от радостной. Что лис-предприниматель Дюк будет делать дальше с этим сокровищем ушедших времен, его волновало на удивление мало — разве что ту, неотгоревшую ушедшим монархизмом, часть. Вернее всего, корону продадут. В какую-нибудь Англию. А еще вернее бриллиантов в ней уже при продаже не досчитаются — разлетятся по частным коллекциям, как грачи по весне. Но план удался. Его план, разумеется, по которому все, кроме Нарышкина, исправно занимали своими особами ОГПУ, заставляя предполагать различные комбинации их вовлеченности, но так и не угадать ни с одной. Исход же, если Овечкину повезет, в том, что колоритный атаман Бурнаш, годный только на то, чтобы быть арестованным, свои кандалы получит, равно как получит их и прожжённый вор Нарышкин… впрочем, здесь Петр Сергеевич был не вполне уверен. Князь и мать родную заложит, чтобы вывернуться, что уж говорить о штабс-капитане, который Нарышкину далеко не родня. А значит, его, Овечкина, товарищам из ЧК решительно и безо всяческих сожалений сдадут. Ну, с этим разберемся потом. Потом. Вначале надо добраться до Одессы, благо имеется заблаговременно купленный билет в вагон дипломатического класса. Но сначала — избавиться от прилипчивого хвоста. Жизнь, полная опасностей и авангарда, уводила Петра Сергеевича московскими улицами от второй машины, и, единожды оглянувшись, он внезапно признал за рулем Ксению, гнавшую на поворотах совершенно сумасшедше, какой камикадзе ее только учил… Исход погони определило банальное знание топографии местности, вернее, изученные заранее пути отхода. Но — и мысль эта Овечкину одновременно и нравилась, и тревожила — успех просто полагался тому, кому он был нужнее. Чем оправдывалась, по сути, погоня Ксении Щусь? Служебным заданием да вбитой мантрой по восстановлению справедливости, суть которой зачастую не простиралась дальше лозунгов. Его же определялась совершенно безотменным побегом, на сей раз — определенно навсегда, потому как родина теперь уже не могла предложить ему ничего. Совсем ничего. А что показала, как лисичка хвостиком махнув, так то в глухом лесу осталось, и не по силам тебе, штабс-капитан, этот лес обойти. Прежняя его разлука с родиной была вынужденным спасением. Текущая — нежеланным бегством человека, которой усиленно пытался воскресить прошлое в настоящем. Не преуспел, конечно, да и не мог преуспеть. Засиделся ты в прошлом, Петр Сергеевич, ну так отпусти его. Овечкин снял более ненужный горб, сменил большемерный пиджак на привычный и на какой-то миг, пока, как осел из известной басни, стоял между накладным горбом и пиджаком не по размеру, разложенными по нижним полкам на манер стогов, снова почувствовал себя просто Петей Овечкиным, наверное, в последний раз на родной земле. Мальчишкой, а не бывалым воякой под сорок. Шансов, что девчонка найдет именно его, было мало. Судя по всему, то ли машина у нее заглохла, то ли в хитросплетении улиц она его потеряла, но — оторвался. А то, что Брянский вокзал в двух шагах — еще не факт, что встретятся, вокзал-то большой. Но Петр Сергеевич поставил бы на то, что его отчаянный фарт в один день и закончится, и день тот с наступлением полуночи в музее вышел. А потом в дверь купе постучали. Маскарад, точнее, его к тому времени почти отсутствие Овечкина даже повеселил немного. Ксения его нашла. Стояла, серьезная и строгая, сверкая узнаваемой формой и непримиримыми, малость усталыми глазами, пристально изучала его насквозь фальшивый, но добротный дипломатический паспорт, и никак не могла взять в толк, что ей делать дальше. Поторапливая нужный ему исход, Овечкин качнул головой в направлении выхода — и позорно дернул шеей, надеясь, что движение все же сошло за кивок «на выход, мадмуазель, нечего тут честным дипломатам головы морочить». Ксения, наконец, изучением его документов сполна удовлетворилась и состав, следующий в Одессу, спешно покинула. Однако девчонка его… удивила. Все-таки наблюдая их небезызвестную четверку со стороны, следил он все больше за Валерием. Ну и Даниил еще на глаза попадался, как тогда, в музее, такого хочешь-не хочешь, заметишь. А вот Ксения… упрямая, находчивая, а то, что не признала — ну так лично им знакомиться до сего момента не доводилось, если она и видела господина Овечкина, то издали. Да и искала чекистка, судя по всему, часовщика, что с музейного двора удирал, откуда ей было знать, появился Петр Сергеевич в зале позже со всей честной компанией или нет? Роковые случайности, маленькие ошибки, судьбоносные просчеты, все как всегда. Дело было сделано, и, высунувшись из окна дипломатического вагона, Овечкин избывал свое личное безвременье в отрезке времени «Москва — Одесса» как мог. Мог лишь молча, своих сиюминутных слов для такой вот своеобразной точки не находилось. Петр Сергеевич вспомнил вдруг ярко, отчетливо номер «Последних новостей», кажется, майский, где на третьем развороте, внизу, напечатали дивный образчик современной поэзии. Автор предпочел остаться неизвестным, потому что фамилия Колокольчиков, умилительная и непримечательная, вряд ли была настоящей. Я, наверное, знаю, как ошибочны триумфаторы, полагающие заслуженной ими взятую веху, и как годы спустя в историческом очерке автор в них не сможет уже никогда отыскать человека. Возможно. Возможно, спустя полвека все наломанные дрова, наконец, явят миру свой скорбный лик вместе с теми, кто стоял у истоков порушенной истории. Возможно даже, на смену этому строю придет новый. Вот только он этого уже не увидит. Я, наверное, помню, как обман расплетает нити, вспыхивая в глазах смотрящих вязью нездешних рун, и как пепел развеет неслучившийся ход событий, зацепив застарелую пару душевных струн. Про душевные струны вообще было слишком в цель. От таких случайных совпадений Овечкин невольно поежился. Думать про пепел было привычнее. Что не обратилось в него ранее, в юности, неизбежно развеялось военным временем. Неслучившиеся страницы собственной жизни уже даже не тяготили, хотя и отчетливо отдавали полынью. Было среди вырванных или просто обглоданных огнем страниц и то, что не отгорело, пока еще нет. Но Петр Сергеевич не тешил себя иллюзиями и заблуждений давно уже не позволял: время возьмет свое, а пока… Я, наверное, видел, как однажды мечты сгорают и взмывают в прогорклый воздух вихрем погасших искр, а пустотные бреши… их со временем наполняют правильными вещами, для тебя потерявшими смысл. Овечкин бы поспорил с автором по поводу моментности слова «однажды», потому что весь его опыт говорил обратное: это происходит не внезапно, а постепенно вымеливается, рассеивается, вымывается. Как галька из-под ног. Я, наверное, знаю, что почувствует испытатель, посягнувший на истину сильнее истоков времени… Ностальгия была хорошей. Правильной, единственно возможной, а потому безотменной. Или же перестук колес настраивал его на смутно уловимый лирический лад, тот, что не про романсы и романтиков, а про выверенное сожаление и даже жизненный цинизм, отброшенный до поры. Кстати, о романтиках. …Равно как недобитый лирик и извечный читатель столь знакомых надежд, оказывающихся неверными, исчезающих сразу, исчезающих первыми. Что же, его надежды исчезали с каждым оставленным позади погонным столбом так же внезапно, как и вообще появились. Не только личные. Однако о том, что сбылось так, как сбылось, Овечкин определенно не жалел. Ни капли. Когда, не иначе как по наитию повернув голову, он увидел узнаваемую уже Ксению, преследовавшую поезд на дрезине и полагавшую, видимо, что сможет таким образом отмахать весь путь до Одессы, если понадобится, он испытал странную, ничем не обоснованную досаду. Воздал должное чужому упрямству, разумеется, пока спешно собирался и перемахивал крыши на пути к вагону с цистерной топлива, которую заметил еще при посадке, но хотел бы видеть другого человека на месте личного преследователя. Но, видимо, человек тот с его любительским бильярдным презентом вскорости знакомство сводить будет, как и предполагалось. Ну хоть железнодорожной пыли не наглотается, здоровее цвет лица будет. В цистерну Петр Сергеевич палил весьма прицельно, чтобы дать девчонке время спешиться, благоразумно прервав погоню, пока будет выгорать топливо. А вот того, что она на прежнем транспорте появится из огня, в копоти и в дыму, играючи миновав катастрофу на путях, уже не ждал. Равно как и упрямого до чертиков взгляда, к нему обращенного. О, теперь его, вне всяких сомнений, действительно видели. Скоропалительную характеристику об упрямстве, из которого все равно не выйдет толка, пришлось оставить. Удачливые эти неуловимые дьяволята все же, мчат напропалую сквозь взрыв, аж в огне не горят… Однако, что за дивный вестерн в советском стиле. С ним решительно пора кончать. Задачку штабс-капитан решил просто, убрав железнодорожника из уравнения. В одиночку Ксения должна была бы замедлиться, а то и вовсе спешиться, проверить напарника и тем самым дать Петру Сергеевичу фору, большего и не требовалось. Увы, жизнь напарника в ее системе координат весила меньше, чем возможность догнать состав. Пистолет с оставшимся патроном Овечкин кинул на рельсы с выражением чистейшего разочарования. Чтобы ему вдруг не приписали благородных мотивов, по которым попытки пристрелить девчонку в принципе не последовало. Вышла обойма, кончились патроны, вновь переходим на бег по крышам. Пока карабкался наверх, оглянулся ровно один раз — убедиться, что девчонка почти у цели. И припустил вперед, даже не представляя, что собирается сделать, когда доберется в начало состава — угонит его, что ли? И вдруг Овечкин увидел идущий навстречу товарник. А в нем, в открытом вагоне… Разумеется, это был не тот, орловский рысак из Константинополя розлива двадцатого года, который нет-нет — да приходил к нему во снах как светлое темное воспоминание. Скакуны были попроще, но, эка невидаль — запряженные. Мотали головами раздраженно, наверное, и копытами притоптывали, кто вообще запряженных лошадей так отправляет, вдруг угонит кто… с соседнего поезда приблудившийся. Он оглянулся еще раз. Как раз вовремя, чтобы заметить изможденную Ксению, повисшую на крыше в конце состава. Руками-то за скобу зацепилась, а вот на финальный рывок, чтобы туловище поднять единым движением, уже не хватило, на дрезине выдохлась. Овечкин совершенно автоматически, хотя для этого и не было времени, изобразил рукой приглашающий жест в направлении вектора своего побега. Он любил играть до конца, даже если план и образовался только что. Вороной, на которого резво вскочил штабс-капитан, имел в планах иное течение дня, где явно не значилось спрыгивать с наездником на полном ходу в неизвестное никуда. Это потом уже разошелся, вкус условной свободы попробовав, поначалу же артачился и побег саботировал. На площадке остались топтаться другие лошади, но вороной был ближе, да и, что греха таить, темная лошадка был и есть Петр Сергеевич, куда ему того сивого с белой мордой, что чуть подальше стоял, кончилось время скрытых игр. …А может, Овечкин подсознательно не хотел себе в компаньоны, пусть даже временные, лошадь, слишком уж похожую на ту, что ему однажды не досталась. Потому что ни в чем не терпел подмен. Погоня среди ковылей и песка от неумолимой преследовательницы завораживала. Завораживала бы, действуй на него весь эротизм ситуации. Впрочем, будь на его месте поручик, может, при иных обстоятельствах и подействовал бы, Овечкин видел меж ним и Ксенией достаточно общего, чтобы образовать тонкую ниточку связи… Но чекистка не могла наглядеться на своего цыгана точно так же, как Перов не мог дозваться прошлого. А значит, этому не бывать. В катакомбах, честно говоря, штабс-капитан еле удержался, чтобы не обнаружить себя. Идиотизм редкостный. С его стороны так вообще бесспорный, но девчонка-то. Чекистка, прости господи, в порванной юбке до колен и с решительным взглядом, хорошо хоть из служебного маузера не палит по камням, героически погребая под обвалом и штабс-капитана, и себя заодно. Сунулась в сеть разветвленных тоннелей, замерла на открытом пространстве, совершенно по-дилетантски не следя за спиной. А меж тем здесь на свет видимость такая, что, будь у него действительной целью избавиться от преследования раз и навсегда, это бы не составило проблем даже без выброшенного нагана. Так что Ксения вышла отсюда исключительно потому, что убивать ее Овечкин не собирался. Ну и немного потому, что, преследуя его сначала на дрезине, а потом — на лошади, стрелять она, уж неизвестно почему, тоже не стала. Петру Сергеевичу же оставалось только ждать. Уж в этом-то он еще с разведки был мастак. К тому же, что-то неуверенно подсказывало ему, что минувший день и записка, написанная на два разных лада, венчавшая утреннюю проба пера в музее, и то, как не мог оторвать глаз от все еще юной вихрастой головы — это еще не конец. У них будет еще одна встреча.