Наши встречи

То, что пламенно горящее в глазах Валерия желание поговорить совершенно не будет стыковаться с вербальной составляющей этого разговора, предположить было несложно — порыв, в оправданиях не нуждающийся, хорош ведь только моментно, пока не включилась логика. Юности вообще свойственно сначала действовать, потом только думать, а Валерий в сравнении с Овечкиным все же был ещё очень юн. Впрочем, сказать по чести, сам Петр Сергеевич был едва ли лучше: пикировался в силу привычки, подначивал Мещерякова, почуяв тому благодатную почву, то за неудачно предложенное графское амплуа — клевреты, скажите пожалуйста, Валерочка бы ему еще пажей приписал — то за режущие слух намеренно просторечные высказывания, и все не мог среди пространных рассуждений добраться до вопроса о том, что было единственно важно. Ему. Равно как и никак не мог взять в толк, почему Мещеряков на подначки на сей раз фатально не ведется. Он вообще с того момента, как показательно положил оружие на каютную тумбу — соседствовать с короной — был какой-то другой: взрослее, строже, рассудительнее. Непривычнее. Где же Петр Сергеевич так жестоко ошибся, что сыграть на изученных реакциях как по нотам уже не выходит? Перемену в мерном настроении собеседника уловил, лишь только когда вскользь, на пробу, прошелся по взаимному обмену вниманием там, на верхней палубе, и идиотскому прыжку Мещерякова в воду, за который юному разведчику без раздумий и безо всяких нежностей хотелось дать по ушам. Сам прыжок из-за несвоевременных диспутов с Перовым Овечкин благополучно пропустил, но испугаться успел, особенно мельком увидев, как Валерий лупит по воде руками, пытаясь выплыть. О, упоминание перекрестного наблюдения на серьезного партнёра по диалогу подействовало. Весьма. Как фитиль занялся. — А что, надо было по-дилетантски подставить вам спину в попытке спуститься тем же путем, что взобрался наверх? — во взгляде вскинувшегося Валерочки вовсю полыхало и уязвленное бессилие, и праведное негодование, а голос выплевывал клокотавшую внутри… обиду, серьезно? Петр Сергеевич непонимающе моргнул. Война ожесточает, должна ожесточать. Она вообще волшебным образом безвозвратно убивает все человеческое. Почему же в случае Мещерякова все фатально иначе? Не сказать, чтобы открытие это Овечкина расстраивало. Напротив, лишнее тому подтверждение было приятным, да и Валерочка в своем категоризме был столь обаятелен, но… Петр Сергеевич чувствовал разливающееся в воздухе одиночество, даже если сейчас был очевидно неодинок. Ничего, у него еще будет время подумать об этом в застенках. Или в расстрельных подвалах Лубянки. Овечкин внутренне усмехнулся, опознав вдруг у себя не слишком обстоятельную попытку скрыть очевидное: тяготило не абстрактно ожидаемое будущее одиночество, а то, что именно Мещеряков в его жизни более никогда не появится. Ну разве что на экскурсию в подвал там или на допрос. У штабс-капитана ведь будет допрос, советская власть же хотя бы для проформы соблюдет правила игры? ..И разумеется, это не отчаяние, потому что что вообще есть отчаяние? Невозможность, с которой привык смиряться. А значит, нечего и воздух сотрясать. Лучше все же включиться в куда более реальный, чем теоретические раздумья, диалог. Диалог же тем временем незаметно видоизменился из беззлобных почти подтруниварний в Галгофу с карающим мечом. На приписываемый ему по операции в музее кровавый список жертв Овечкину почти плевать. Хотя про смотрителя слышать неожиданно, он и приложил-то его слегка. Возраст, ничего не попишешь, люди ломкие что тростинки. Вопрос, зачем Мещеряков пытается утопить его в витиеватом перечислении имен вместо того, чтобы добраться, наконец, до сути, промелькнул в голове — и отпал тут же. Он подавился воздухом даже раньше дальнейшего навешивания ему чужих смертей. Когда стало очевидно — Валерий в принципе не знает, о чем с ним говорить. А говорить истово хотелось. Потому Петр Сергеевич рискнул нарушить планомерный ход событий и выложил достаточно, как ему казалось, безобидный козырь — о некой своей избирательности в вопросах действия касаемо окружения некоего Мещерякова В. М. Некий Мещеряков козырь оценить не успел, зато заполошно поинтересовался причиной. И тогда Овечкин вполне сознательно воскресил тот день в бильярдной, поставив меж ними Ялту в разрезе приобретенного им знания. И не увидел того, на что подспудно рассчитывал и чего, признаться, опасался. А потом в их чудный мирок, в котором драма давно уже перемешалась и с элегией, и с буффандой, деликатно вторглась Ксения. Неожиданно — с оливковой ветвью, а не с положенным терновым венцом. Вдвойне неожиданно, потому как она совершенно точно видела своего ненаглядного после общения с Овечкиным, и хотя бы за написанные на лице цыгана, а кое-где — и на ребрах — художества, должна была бы предъявить счет… а не впихивать ему в руки отвратительно яркий камуфляж с невиданным посылом «одевайтесь и убирайтесь отсюда к черту, в смысле, по-хорошему». Странная все же девица. Но правильная. За Мещерякова он был рад: у Валерия точно есть в окружении человек, который не только обнимет, когда бывает непросто, но и помимо слов предложит реальные действия. Всем бы таких друзей. Тактично растворяющихся за створкой двери, безошибочно почуяв висящую в воздухе недоговоренность — в том числе. Валерочка же с недоговоренностью бороться не желал. Глазами блестел отчаянно, но молчал. И ведь Петр Сергеевич видел уже подобное. С таким взглядом бросаются на заведомо провальный штурм, не надеясь вернуться. Потом заговорил, терпеливо роняя слова выверенные — о тропинках, зеркалах, хождениях кругами и по прямой. Столь же правильные, сколь и не о том. Логический тупик оборачиваться выходом из каютного лабиринта не желал. Можно было бы просто прорубить себе путь далее, через дверь каюты, раз уж сторона противника ему в этом не препятствовала, но... Что-то не давало ему просто уйти. Потому Овечкин и спросил то, что спросил. И ведь не ждал ничего от прозаического «Еще скажите, что вам дорога моя жизнь», так, подразнить насмешкой хотел напоследок, теперь-то легко, теперь-то можно, когда терять уже нечего. Он же неоспоримая сволочь, он в курсе. А Валера в который раз его удивил, просто сказав непривычно взволнованно, бессильно-удивленно как-то: «Так и есть», будто вторично прыгал со штага в море. Расписываясь во всем и сразу. Овечкина аж жаром окатило: ну не могло это звучать вслух. Так безыскусно и прямо. Так просто. Голос только звенел, а вот глаза обещали непоколебимое упрямство. Юный и смелый мальчик. Петр Овечкин вот таким в его возрасте уже не был. И было предельно ясно: этот от своих слов не отступится. Ему не нужны словесные кружева и прямые хоженые тропинки. Его чувству прекрасного куда больше по вкусу откровенный бурелом и сомнительный местный лесник. Слов больше не складывалось. Все, что Овечкину было надо, он видел в глазах напротив. Видел и сам себе не верил. Он-то готовился заработать от этой поездки либо понятную ностальгию, либо постыдную депрессию, но никак не принятие. Здесь, однако, их пути расходились. Впрочем, оставалась еще мелочь: создать юному чекисту подходящее алиби. Сам об этом ведь не подумает. Как не подумал рубашку в порядок привести тогда, в Москве. Эта рубашка, увы, была другая, незнакомая. И на многообещающий ряд мелких пуговиц Петр Сергеевич на сей раз не покушался. Дурацкая рубашка выкинула подлый фортель уже на финальной ноте приведения ее в негодное состояние: левый рукав надорвать не удалось, зато почти вышло оторвать тот с мясом. И застыть моментом: под его ладонью горело худое плечо, а другие ладони, поменьше и поживее, за отвороты пиджака настойчиво притягивали Овечкина ближе. Мальчик больше не боялся показывать эмоции. Валерочке понадобилось четыре года. А ему? Да немногим меньше, чтобы пройти градации от увлечения и главной своей ошибки до спокойного такого понимания, что это и не ошибка вовсе. Но он бы отпустил. Любил. Потому и отпускал, здесь и сейчас. Однако два фактора сразу — упрямые ладони и открытый в невысказанной просьбе взгляд напротив — говорили другое: то, что по расчетам Овечкина должно было вскорости красиво, но бесповортно закончиться, упрямо собиралось продолжиться. Или начаться. Да уж, такого неокончания их истории Петр Сергеевич не ожидал. Со своим отношением-то уже смирился, но вот с таким же ответно-отчаянным что было делать? Как бы то ни было, он был опытнее, умнее, а, значит, и взрослее. Потому накрыл чужие ладони, чтобы мягко отвести их в сторону, но Мещеряков вывернулся, переплетя пальцы и пытливо смотря ему в лицо с каким-то молчаливым вопросом. Невозможный. Родной. Нет, понял Петр Сергеевич, он не сможет от него отказаться. — Полгода. Я сам найду вас, — принял решение Овечкин, даже не задумываясь, как он это осуществит. Просто поставил себе срок. И добавил с задавленной искренностью. — Если вы этого захотите. Этого оказалось достаточно, чтобы время, накатывающее до того долгой волной, схлынуло, перейдя на прежний темп. Уходил Валерочка красиво — как в древнегреческих легендах — Орфеем, что боялся и одновременно очень хотел обернуться. Но так и не оглянулся. То ли был терпеливее канонизированного музыканта, то ли понимал, что это сейчас совершенно излишне. Петру Сергеевичу и самому следовало уходить, более ничто его в этой каюте не держало. Впрочем, на борту «Глории» у теперь уже дважды опального штабс-капитана Овечкина оставалось одно неоконченное дело. Своих надо выручать. Даже если они редкостные идиоты, которых обуяла жажда раздавать советы и, как следствие, не доглядевшие за собственной спиной. Перова он нашел не сразу: тот фигурально застыл на боку, а пола пиджака, очевидно, прикрывала наган. — Если вы так загораете, то спешу разочаровать: солнечные лучи не стилет, через одежду не пробивают. — Я глазам своим не верю, — похрипел с пола поручик, явно придерживая крепкие словечки. — Петр… Сергеевич, вы похожи… — На пугало, я в курсе. — … на человека, которого обняла удача. Опять! Вместо того, чтобы окончательно от вас отвернуться после стольких-то поводов. Непостижимо! А девчонка-то уверена, что вас застрелили. Нет, его обняло кое-что получше ветреной удачи. Если, конечно, он не ошибся с выводом. Полгода нужны были не только Мещерякову. — Вставайте, поручик, с палубы, философствовать будете потом, — Петр Сергеевич нетерпеливо прищелкнул каблуком. — Скоро промежуточная остановка, и, если вы не соизволите подняться, я уйду без вас. — А вы откуда знаете, когда остановка? — неподдельно удивился Перов. — Подсказали. — Дикость какая-то, — растерянность тоже была искренней: за переменой событий поручик хронически не поспевал, — то хороводом за нами бегают, то отпускают на все четыре стороны. — О вас речи не было. Это моя инициатива. — Понятно, — многозначительно протянул Перов, у которого наконец что-то сошлось. — То-то вы такой по-хорошему измотанный и неприлично довольный. Петр Сергеевич ошарашенно посмотрел на поручика, потому что не считать пошлый намек было довольно затруднительно. Нет, право слово, он что, серьезно думает, что они там в каюте… — Ну наконец-то я вижу, что и вы умеете краснеть. И не надо так сверкать глазами: делайте с ним что хотите, если это еще к тому же сохраняет вам жизнь. И мне заодно. Полезное знакомство. — Я склонен оставить вас здесь, чекистам на радость, — процедил Овечкин. Не очень убедительно. — Не склонны, — первичный шок прошел, и Перов стремительно возвращался в форму сатирического героя. — А вот высказать свое возмущение — склонны. Это сколько угодно. Но на берегу. Корабль, однако, сбавляет ход. — Вы минуту назад показательно умирали, а теперь столь чутко наблюдательны? — А теперь я полон стремления пожить подольше. У меня даже идея есть. Хорошо, примелькаться не успел. О, идеи поручика обыкновенно отдавали или грандиозностью на грани глупости, или же невиданным фартом. — Помните давний фокус с бильярдной? Только теперь, уж извините, наоборот — я изображаю набравшегося с перепугу молодчика, а вы меня терпеливо конвоир… сопровождаете. Это могло сработать. Хотя излишняя эпатажность задумки... Овечкин прикрыл глаза. Буффанада, говорите. Пусть будет буффанада в ознаменование прекрасного окончания безумного дня. — Пропустите, товарищи! — преувеличенно вежливо и с безошибочно заплетающимся языком выдал Перов. — Ох, скажу я вам, перестрелка, это так волнительно… — он удачно цапнул стакан с вином с чужого столика, оперевшись на здоровую ногу, и тут же употребил по назначению. — Но нет. Больше никаких сомнительных пароходов, только поезда. Я так люблю поезда… — Переживает, — хмыкнул Овечкин, усилием воли не закатывая глаза. Перов вел себя как опытный павлин, Петр Сергеевич счел за лучшее ему в этом не мешать. — К любимой девушке возвращался, а тут такая оказия. И теперь его к ней сутки не подпустишь, пока не протрезвеет. Поручику те немногие, кто остался на палубе, а не в каюте, смотрели вслед кто с насмешкой, кто с презрением, кто с робкой улыбкой: Перов в благодушном настроении умел быть обстоятельно обаятельным. Так, пошатываясь, и спустились на берег, где с маленького причала отрешенно следили за тем, как убирают обратно сходню, поднимают якорь, и как корабль, отдав приветственно-обиженный гудок, наконец, набирает ход. «Глория» отдалялась от них неспешно, будто неохотно, пока не стала точкой на горизонте — маленькой, незначительной и окончательно пройденной. — Что же, Петр Сергеевич, — осторожно резюмировал Перов уже нормальным голосом. — В сухом остатке выходит, что и эту партию мы проиграли. Впрочем, нет, не совсем: мы оба живы, не в застенках, в отличие от ваших подельников, но без короны, что сводит на нет все иные достижения. Достижением было уже — обозревать морские просторы с берега, думать о перспективах. Первое впечатляло, второе по обыкновению было крайне туманно. — Зато с архивом. Так что по поводу проигранной партии — это вы, поручик, довольно опрометчиво заметили. Однако, ничья. Мсье Дюк будет доволен, так или иначе. — И вас устроит столь неоднозначный исход? — проницательно поинтересовался Перов. Слишком проницательно. — Вряд ли. Я не слишком люблю неопределенность, — привычно ответил Овечкин, но за правильными словами всецело положенной им правды на сей раз не стояло. Неясных исходов Петр Сергеевич в своей жизни не то что не любил — в принципе не допускал, хотя некоторый вид любопытства как формы отчаяния и подталкивал его порой не прерывать жизненную партию раньше времени. Но если причудливые его повторные отношения с родиной откровенно и окончательно не сложились, то другие... у других ещё был странный, нелогичный шанс. Даже если и на короткий срок, его времени, пусть даже соседствующего с неопределенностью, это стоило. — И у вас, конечно же, есть план, — уточнил поручик так, будто это был и не вопрос вовсе. — У меня его нет, — Овечкин искренне улыбнулся, открыто и самую толику неуверенно. Извлек на свет пустой на первый взгляд портсигар с — символично — одной невесть как сохранившейся сигарой. С чувством закурил. — Пока нет.