Наши встречи

Солнцем сердце зажжено.

Солнце — к вечному стремительность.

Солнце — вечное окно

в золотую ослепительность.

Роза в золоте кудрей.

Роза нежно колыхается.

В розах золото лучей

красным жаром разливается.

В сердце бедном много зла

сожжено и перемолото.

Наши души — зеркала,

отражающие золото.

Андрей Белый, «Солнце», 1903

Петр Сергеевич, повернее налегая на весла и вдыхая порядком наскучившее уже за неделю с лишним море, никак не мог отделаться от ощущения абсурдности, преследовавшего его с самого момента выхода из катакомб. Преследовавшего, и, зараза такая, никак его не покидающего. Право слово, его миссия похитителя короны была выполнена, доставку и передачу столь дивного сокровища можно было поручить кому угодно, мало ли нарышкиных в этом городе… Впрочем, вот Нарышкина просить как раз не следовало, а то корона рисковала до адресата так и не дойти, трагически затерявшись средь пучин морских… и тихо всплыв на подпольном рынке как можно дальше отсюда. Сказать по правде, дальнейшая судьба сей дивной реликвии Овечкина интересовала мало. А вот своя интриговала вариативностью развязок, неизменных лишь в одном: штасб-капитан через какой-нибудь час освободится от последней своей обязанности в этом деле и тем самым станет свободным, как каурый конь среди чистых степей. Не так ли? Это-то и удручало. Петра Сергеевича не манила слава после завершения сделки, равно как и сомнительные почести, к ней прилагающиеся: как когда-то штабс-капитан имел неосторожность упомянуть, делал он это совсем по другим причинам. Жаль, причин этих на «Глории» визуально не наблюдалось. Не то чтобы Овечкин так уж вглядывался в лица, представленные разномастной толпой на корабле, пока аккуратно пришвартовался к борту… хотя да, вглядывался, насколько позволяло солнце. Вглядывался — и не находил. А потом штабс-капитану, церемониально встреченному у трапа лично поручиком Перовым, вертеть головой стало уже некогда. — Что это? — устало вопросил он, увидев подозрительно большое скопление госпитальных медсестер на корабле. Либо у всех них внезапно образовалось время на бон вояж, либо, что вероятнее проистекало из их же подозрительной широкоплечности и зычных баритонов, имел место банальный маскарад. — Отвлекающий маневр, — пожал плечами поручик. И, как показалось Овечкину, тоскливо посмотрел вдаль, будто желая приблизить уже встречу с берегом — да поскорее. — Кого и от чего? — для виду деловито уточнил Петр Сергеевич, не поведясь на чужую хандру. С чего бы, если своей было не расправить крылья? — Меня — от отсутствия выбора тех, с кем приходится работать, — Перов не счёл вопрос прозаическим и ответил обстоятельно. — Представьте себе, мсье Дюк дал мне контакт проверенных людей. А на деле из проверенного оказалось лишь их отсутствие, причем явно поспешное и недавнее. Пришлось оперативно искать замену среди только что прибывших, а там все больше склонность к бандитизму, чем к вдумчивому хищению. — А ведь я говорил вам, что он преследует исключительно свои цели, — хмыкнул Овечкин, ничуть не удивленный. — А что же вы? — с намеком так посмотрел Перов на саквояж в руках штабс-капитана. — Вас можно поздравить? — Нужно, — выдохнул Петр Сергеевич облегчённо и тем ничуть не соврал. Избавление от дел ненужных заслуживало всяческих поздравлений. — Вы нашли? — меж тем поинтересовался поручик вроде как безразлично, но Овечкин прекрасно понял, что спрашивал тот уже не об архиве, наравне с короной оттягивающем руку. — Нашел, — он мельком взглянул на задержавшего дыхание Перова и продолжил почти без заминки. — Говорить больше не о чем. Все зола и пепел. Поручик коротко выдохнул, и всколыхнувшийся было порыв спросить о том, что же он с помощью Овечкина отныне успешно похоронил (хотя бы и на уровне улик и доказательств) угас окончательно. Никто не узнает. А сам Петр Сергеевич постарается об этом забыть. Отдохнуть, да хотя бы просто передохнуть в каюте ему не дали. Не судьба, видимо. Овечкин, на какую-то невесть как обернувшуюся спокойной минуту настроившийся было на праздное избывание неопределенного времени, был прерван нанятыми Перовым бандитами, чью черно-белую команду разбавляли два лица совершенно иного толка. Известных лица. — Кто еще, кроме вас, находится на борту «Глории»? — скучающе вопрошал он, перемежая беседу физическими методами убеждения, потому что этого от него ждали. Но Яков упрямо молчал. Потом и вовсе извернулся и прикусил воротник гимнастерки. И разом обмяк. Честно? Цыгану Овечкин поверил. Сразу. Даже не ему, а крику Ксении, на который невольно обернулся да так и замер, настолько всеобъемлющее отчаяние на ее лице сейчас было написано. Девчонка рвалась из удерживающих ее рук и тоже, вот же бестия, все к воротнику примеривалась. И Петр Сергеевич среагировал так, как было единственно верно: напрочь забыл о предполагаемом уже мертвеце и дернулся к ней, чтобы предотвратить хотя бы эту глупость. И пока вместе с остальными пытался удерживать буйную девицу, снова мелькнула мысль, что Ксения-то весьма напоминает ему Перова. Это было бы даже интересно. Антогонично, кратко, в конечном итоге, почти наверняка трагично-красиво. Если бы она совершенно очевидно не была так привязана к цыгану Якову, а поручик видел рядом с собой другого человека вместо той, что давно ушла. Подумалось еще, герои, чтоб их, разведчики прожженные, головы дурные, открутить бы и так оставить. Потом и себя в ялтинском госпитале вспомнил, когда ни в малейшей степени не светской беседы ради, а вполне всерьез размышлял о том, чтобы остаться в Крыму, забрав с собой тех, кто придет за ним. И пустить себе потом пулю в голову. Им, офицерам, привычнее было стреляться, этим вон юным сорванцам — капсулу с ядом разгрызать, в воротнике гимнастерки зашитую. Ну и какая тогда всеобъемлющая разница меж ними? Никакой. — Гады! — озлобленно билась Ксения, осыпая их проклятиями и потихоньку сдавая напор, хотя втроем им по-прежнему едва ли удавалось ее утихомирить. — Руки держи, — прикрикнул Овечкин невольным сообщникам, заметив, что попыток добраться до воротника девушка не оставила. — Руки, — эхом отозвались из-за спины вместе со звуком взведенного курка. А парень-то не промах, времени даром не терял. И наган Овечкина со стола цапнуть успел, и всех троих на мушке удерживать, еще и Ксению при этом направлять. Вот только та замешкалась, из иллюминатора высунувшись. Петр Сергеевич вполне мог ее понять: высота метров десять, не меньше, велик риск расшибиться о воду или вовсе попасть под винты. Яков, верно, тоже что-то почувствовал и на несколько секунд отвлекся, перестав смотреть на их коленепреклонную группу. Чем не замедлил воспользоваться один из нанятых Перовым сопровождающих, медленно потянувшись к лежащему на столе оружию. Одновременно с этим Ксения все же спрыгнула в воду. А дальше все решали секунды. Петр Сергеевич особо не думал, когда сдернул со стула пиджак, зная, что цыган безукоризненно среагирует на движение. И даже был уверен, что в него Яков стрелять не будет. Не тогда, когда Овечкин пока что единственный, кому доподлинно известно местоположение короны. Стоявших рядом было не жаль. А вот этих детей почему-то было. Конечно, допустить, чтобы этот горделивый ром — который вместо того, чтобы благоразумно отходить спиной к двери, сунулся-таки к окошку — убедиться, что Ксения выплыла — и дальше расхаживал по палубе, всесторонне мешаясь под ногами, Овечкин уже не мог: на «Глории» и без того намечалась трогательная встреча старых друзей. Штабс-капитан почему-то не сомневался, что и двух оставшихся мстителей скоро увидит. Нет, цыгана надо было вывести из строя, но убивать… Он к этому руку не приложит. События на «Глории» и впрямь развивались стремительно, стоило только выйти на воздух. И виной тому — ожидаемое пополнение в списке действующих лиц. Улепетывающее со скоростью зайца пополнение, счастливо избегающее пуль и явно метящее на верхнюю палубу. Овечкин пару раз прицелился для виду к бегущей фигурке, но совсем чуть-чуть промазал. Третий выстрел, обернувшийся шальной пулей для кого-то из переодетых кармелиток, был ровно таким же неточным. То, что неудачливый бандит при этом метил в карабкающую вверх по лестнице на штаг фигуру, значения, разумеется, не имело: мало ли случайных смертей в групповых перестрелках, подобных этой. А потом время, отмотав который по счету виток, чуть замедлилось, перейдя с бега на приставной шаг. Дрогнуло пыльным маревом — и расступилось, разом уступая место молчанию, наполняющему из глубины. Петр Сергеевич смотрел на отчаянно семафорившего Валерия, даже не замечая этого. Впитывая, запоминая. Растворяться в другом человеке не привык, но оторвать взгляд просто не мог. Уже не тонкий колосок, определенно нет, но в собственных глазах все такой же — звенящий, резвый, порывистый, и кудри все также смело ласкает ветер, как уже не смог бы он сам. Глупо, да. Глупо, и, пожалуй, закономерно. Кажется, у Тютчева было что-то о поздней любви… или о последней? «И блаженство, и безнадежность»*, и много чего еще, несвоевременного и необходимого одновременно. Штабс-капитан даже не услышал, как позвал его Перов, стрельбу, организованную неуловимыми, толком не слышал тоже, зато вот понимающий смешок из-за спины различил отчетливо. — Петр Сергеевич, заметьте уже меня. В прошлом адъютант Кудасова, а ныне — просто поручик всегда вел себя с ним предельно корректно. Намекал, подначивал, но до откровенной насмешки там было далеко. Наверное, поэтому Овечкин все же обернулся. От неожиданности. — Будете и дальше так смотреть, уйдет, — совсем уж прозрачно отметил поручик. — А меж тем ваш предприимчивый гимназист уже и чекистов успел вызвать. Finita la commedia. — Взять его, — устало скомандовал Петр Сергеевич, понимая, что главным в этом балагане как-то незаметно сделали его. — Живым взять. — И это меня вы называли романтиком, — впился в штабс-капитана неожиданно проницательным взглядом Перов, картинно покачав головой. — Видел я, как вы нынче стреляли. То руки как у краба, то глаз как у крота… От такой неприкрытой наглости у Овечкина и впрямь зачесались руки. И с прицелом на сей раз все было бы фатально в порядке, не понимай Петр Сергеевич, что его зачем-то настойчиво провоцируют. Жаль, выяснить, к чему именно его подталкивают, возможности не выискалось: поручик, не довершив аллегорию, крякнул и как-то резко завалился вперед. Скатился с лестницы на палубу и медленно пополз на локтях по-пластунски, уходя с обзора. — Живы? — для порядка поинтересовался штабс-капитан, потому что не видел, насколько сильно зацепило поручика. — Я этому не особо рад, — скривился Перов от боли в плече, но подниматься благоразумно не стал. Сместился только левее, достаточно оперативно, чтобы заметить удачливого стрелка, где-то уже потерявшего алую косынку. И с непередаваемой интонацией вопросил. — Что? Девчонка? Овечкин мысленно призвал себя оставаться спокойным и с полемикой повременить. Тем более что чужое, замешанное на разочаровании болезненное восхищение комментариев не требовало. — Лежите и притворяйтесь удачно подстреленным. Молча. Хватит геройствовать, мы уходим. Я этим займусь, — развернулся Петр Сергеевич на каблуках и метко пнул выроненный поручиком наган ему под бок. — А это чтобы сподручнее лежать было. Перов благоразумно промолчал. Штабс-капитан же отправился в означенный вояж, прикидывая пути отхода, благо на палубах больше не кучковались люди. Бортовая шлюпка казалась самым верным вариантом, от Петра Сергеевича ее отделял только коридор, который надо было пройти полностью. Петляя по проходу меж каютами, он взглядом выхватил вдруг знакомую походку Нарышкина, пританцовывающего со своей щегольской тросточкой по палубе как по плацу, и устремился вслед за ним. Этой самой тростью Овечкина и втянули в каюту. Как выяснилось, для бесед: всем сегодня непременно надо было с ним поговорить. Нарышкин дрожал как осиновый лист. За свое благополучие трясся. Переживал, что украл не он, потом — что украл именно Овечкин, будто бы это было важно, затем — что все, поздно, и надо рвать когти, пока не стало совсем-совсем поздно, что еще немного — и корона опять вернется в Союз. И чем ближе были звонкие голоса сверху и шаги — непосредстенно по коридору — тем сильнее трясся: — Боюсь, как бы все ни было зря, Овечкин — эта штучка может оказаться у них, и тогда… — Эта штучка никогда не окажется у них, — пожал плечами Петр Сергеевич и, порадовавшись, что успел-таки переложить архив в место понадежнее, легко подхватил саквояж. Тем более что иллюминатор уже был приглашающе открыт, осталось только скормить ему малую ценность. Это был мат, вне сомнений. Хотя «не доставайся же ты никому» и отдавало узнаваемой классикой, но на лавры первооткрывателя этой житейской мудрости штабс-капитан не покушался. Всего лишь на результат ее применения. Дурацкий. Но красивый. Хотя вбежавший в каюту Валерий, с порога затребовавший корону — с ума он, что ли, сошел, врываться к нему без оружия? — так явно не считал. — А короны больше нет, Валерий Михайлович. Ее вообще нет. Она там, в море. У Валерочки сделалось такое лицо, что стало ясно — он все услышал, но к услышанному оказался определенно не готов. Вот так и расстаются с великими целями, не так ли, Валерий Михайлович? Но было — не так. Потому что Валерий, хоть и честно уставился в иллюминатор, больше походил на сбившуюся стрелку компаса, чем на человека с уязвленным самолюбием, которого виртуозно обошли в игре. Мещеряков вообще состоял из жестов, как состоит из ёмких сюжетных арок меткая статья в газете. Вот он неловко склонил буйную голову и нерешительно потоптался на месте, подавив понятный порыв метнуться к иллюминатору, а вот уже смотрит на Овечкина с чем-то, похожим на… восхищение? — Но все-таки согласитесь, — прервал Петр Сергеевич это завороженное наблюдение за собственной персоной, сколь бы оно ни было ему приятно, — что этот бой выиграли мы. Хотя он не был в этом так уж уверен. Куда более Овечкин бы поставил на то, что не только потеря короны рисовала сейчас на лице Валерия причудливую тень огорчения. «Эту песню одну знает южное море, как и бурные волны холодных морей — про чужое, далекое, мертвое горе, что, как тень, неразлучно с душою моей…»** Конечно, ситуации были несопоставимы: поэт Соловьев посвятил эти строки своему давнему другу и давнему же оппоненту Фету, стоявшему для Соловьева на недосягаемой лирической высоте, особенно после своей смерти... Но почему-то в голову упорно не приходило ничего другого. Других чужих слов. — И все-таки я ее украл, господа, — возразил Нарышкин. И достал корону. Первым порывом Овечкина было возмущенно фыркнуть: украл, как же. Переложил из сумки под столешницу тумбы, разве что. И судя по всему, кинул в сумку пару книг, лежавших там же. Или не книг, но веса Петру Сергеевичу вполне хватило, чтобы обмануться. Потом уже пришла злость. На пройдоху-вора, который метался-метался — да и переметнулся напоследок к чекистам, но более — на себя. Дурацкая миссия заканчивалась столь же подобающе плачевно. Впрочем, пусть забирают, жаль было не короны, а свободы, потерянной вместе с обретением короны товарищами чекистами. Потому что теперь это улика. По карманам Овечкин похлопал уже автоматически, понимая, что и револьвер у него успели увести, возможно, даже раньше короны, в перерывах между показушной тряской. Оставалось только следить глазами за забавной пикировкой Нарышкина и Валерия, пока они решали меж собой, где останется уцелевшее яблоко раздора. А потом на него уставились с неменьшей жадностью, чем на перевыкраденную реликвию ранее смотрел покинувший их Нарышкин. Петр Сергеевич устало прикрыл глаза, ощущая себя персонажем дурного кино. Всем точно понадобилось поговорить именно сегодня и именно с ним. Впрочем, этот разговор Овечкин бы не пропустил. Валерий, по всем канонам готовый выпорхнуть из его жизни так же просто, как и впорхнул в нее, пока еще был здесь. А потом жизнь пойдет дальше, в далекой и прекрасной Франции или где-либо еще. Как и должно. Он же не мечтатель и не дурак, чтобы было иначе.