Её глазами.

- Слушай, ты уверен, что мне стоит идти? - Конечно!       Старскрим ещё раз покосился на выкрашенную в ослепительно-белый дверь с золотым номером "сорок семь". С того момента, как он был здесь, прошло уже столько лет. Кажется, в последний раз он был здесь перед уходом в армию, куда он, по сути, сбежал от своей "глубоко обожаемой" семьи. Потом уже было не до посиделок за чашкой чая без сахара. Годы в спецчасти для военных преступников, на которых не желали заводить дела и отдавать под трибунал, потом госпиталь и снова фронт, но уже по другую сторону баррикад... Домом служили то грязные, тесные бараки, то полные мёртвых и живых, больных, грязных, зашуганных солдат окопы за колючей проволокой. Когда стал комендантом Каона (больше ни одного приличного лица в старшем революционном кругу не нашлось), нашёл себе неплохое местечко для личной жизни. Но сюда... Сюда он уже столько лет не совался. Каждое воспоминание об этом месте будто резало ножом по сердцу, вскрывая уже вроде бы зажившие старые раны.       Приглашение от тётушки на личный вечер стало для офицера крайней неожиданностью. Прислали письмо - старомодный, но весьма защищённый метод передачи информации. И по почерку Старскрим уже понял, что дело важное - "загогулины" на буквах "мама" ставила только чтобы скрыть дрожащую от волнения руку.       Старскрим подошёл к двери и уже занёс руку. чтобы постучаться, но, постояв так пару секунд, вновь опустил руку. Постучаться, серьёзно? А что он скажет, когда ему, наконец, откроют? "Здравствуйте"? "Извините, что долго не заглядывал"? Для чего он вообще сюда пришёл? Не для того ли, чтобы на него вновь вылили ведро с помоями, совсем как раньше? - Я... не... могу...- наконец, выдохнул он. - Да что с тобой?- удивлённо спросил Нокаут, недоумённо наблюдая за странным поведением кузена.- Это же наш родной дом! Ты же помнишь, что говорила мама? Семья всегда готова будет тебя принять... - С любовью, что бы с тобой ни случилось,- закончил Старскрим, робко улыбаясь.- Да, я знаю, знаю, просто...       "Просто это правило распространяется только на вас всех..."

***

- Руки.       Старскрим лишь скосил глаза на тётушку. Тётушка Зельда - невысокая, крепко сбитая дама - глядела на него в ответ через стёкла очков в роговой оправе. - Руки, милочка, руки,- сердито повторила она, медленно поправляя очки.- Локти со стола убери. Благовоспитанные мальчики никогда не кладут локти на стол. И перестань на меня так глядеть. Это грубо.        Старскрим вновь повернулся к листу бумаги и приподнял локти от стола настолько, насколько это было возможно. Он хотел было наклониться вперёд, чтобы опять обмакнуть перо в чернила - тётушка настаивала на таких занятиях, считая, что это - лучший способ исправить отвратительный почерк - но понял, что не может даже дёрнуться телом. Эта жалкая попытка не смогло остаться незамеченным для не в меру острого зрения тётушки. - Ну куда ты выгибаешься?- строго спросила она.- И без того горб отвратительный, так и ещё испортить хочешь. Я для чего тебя пристегнула?       Пристегнула. Скорее уж приковала. Старскрим вновь кинул взгляд на жуткую коллекцию ремней, которые пришпилили его тело, будто бабочку к доске, к стулу с жёсткой спинкой. Один ремень стянул грудь, второй - талию, пара крепилась вокруг бёдер, а ещё четыре - поменьше - прижимали к ножкам стула ноги под коленями и щиколотки.       Кое-как чернильницу он пододвинул, обмакнул перо в чернила и вновь застыл, занеся руку над листом бумаги. Он обернулся и бросил вопрошающий взгляд на лицо почтенной дамы. - Готов? Пиши, милочка: аэрофотосъёмка ландшафта уже выявила земли богачей и процветающих крестьян.       Старскрим прикусил губу. Предложение показалось ему довольно странным, но писать он всё же начал. Перо скрипело, ведя за собой чуть кривоватую чернильную дорожку. Попутно он представлял себе те самые земли богачей - фантазия у девятилетнего мальчика была развита.       "Интересно, есть ли у них сады? Было бы здорово, если бы они там ещё и статуи сняли..."       Фантазируя на тему, что же такое сняли с воздуха, Старскрим не заметил, как после очередного обмакивания пера в чернильницу на лист упала огромная клякса. Зато это заметила тётушка. И тут же дала племяннику подзатыльник. - О чём мы вообще думаем, милочка? На уроке чистописания надо думать не о том, что ты пишешь, а о том, как. Поэтому отступи примерно пару сантиметров вниз и пиши эту фразу заново,- заметив, что мальчик как-то "неправильно" вздыхает, тётушка нахмурилась.- Даже не вздумай возмущаться неблагодарный, иначе будешь писать не десять раз, а сто,- Промолчав пару секунд, дама добавила:- Благодари меня за то, что по рукам не бью, милочка. - Так если вы мне руку сломаете, я играть на скрипке не смогу,- процитировал главу семьи Старскрим, за что вновь получил подзатыльник. - Ты мне ещё поумничай, наглец.

***

      "А ничего не изменилось,"- подумал Старскрим, разглядывая прихожую.       Тот же красный коврик у двери с вышитой фразой "добро пожаловать". Та же высокая вешалка, словно ёлка, украшенная куртками, шляпами, шапочками и кепками. Та же металлическая двухъярусная полочка для обуви, заставленная различными туфлями, женскими и мужскими, кроссовками, армейскими ботинками и прочей обувью. Но кое-что отличалось.       На полочке стояла обувь, которую он не только не видел, но и не мог соотнести ни с чьими вкусами: голубые лаковые стилеты на высоченном каблуке и кожаные вибрамы с шнурками канареечного цвета. А вешалку украшали две кожаные куртки: голубая, с розовой "наклейкой" "Love" и чёрная шипастая - как у "плохих парней" в кино.       Размышляя о том, кто мог бы мог носить столь эпатажные вещи, Старскрим даже не услышал, как к ним тихо подбирается кто-то ещё - он не спал уже вторые сутки, и его чувства сильно притупились. Поэтому чужое присутствие он почувствовал, лишь когда его обняли за шею. Уже по запаху духов, он понял, кто к нему подкрался - тётушка всегда любила "Дайс двенадцать". - Ох, Старскрим, милочка, ты так повзрослел!- с чего-то в голосе дамы было столько сахара, что можно было и диабет заработать.- Как похорошел, возмужал!       Более минуты он слушал все похвалы и "крики радости" - видимо, Нокаут частенько доносил матушке о том, какие у кузена награды и какие должности он занимает. Старскрим успел лишь разуться, а дама уже протянула ему тапочки (розовенькие, с помпонами, как раз те самые, которые он носил раньше) и повела его в гостиную.       В гостиной на диване сидела странная пара. Бледная выцветшая блондинка, с явным переизбытком косметики, огромными латунными кольцами в ушах и в вечернем платьице с короткой юбкой что-то тихо говорила здоровенному брюнету с жёлтой кожей. На брюнете были потёртые джинсы и багровая майка с черепом, которая едва ли не лопалась на огромном теле. Телосложением парень напоминал гориллу, а лицом - уголовника.       "О, а вот и туфельки с вибрамами подъехали,"- подумал Старскрим, вспоминая незнакомую обувь в прихожей. - Добрый вечер, господа, начал было он, но даже не успел договорить - странная дама резво вскочила и бросилась ему на шею.От дамы пахло каким-то резким ароматом: какой-то смесью аммиака и озона. - Сыночек, любимый...- выдохнула она, обвивая тонкую шею коменданта своими костлявыми ручонками, увитыми дешёвыми браслетами, косящими под дорогие украшения.