Дом из металла

30 августа 1999

      Правда в том, что человек — лжец. Человек — лишь расплывчатое отражение очередной небрежно расписанной крупными мазками художника маски в глазах наивного смотрящего. И в таком случае даже сам смотрящий — очередная разукрашенная куколка с фарфоровым личиком.       Люди обманывают друг друга, обманывая и самих себя.       Но что же под маской? Если предположить, что там всё же что-то, да есть?       Кто, человек, твои изведал глубины?*       — Никто, — вымученно улыбнувшись своим мыслям, прошептала Лета и медленно открыла красные после очередной бессонной ночи глаза, щурясь в розоватых лучах утреннего солнца.       О себе она не знала практически ничего: грубый карандашный эскиз жизни, лишенный всякого цвета воспоминаний и чувств, давал лишь смутное общее представление. В линиях бледно-лиловых вен девушки запутались убеждения о чистоте крови и отпечатки строгого воспитания, полученного стараниями матери и многочисленных гувернанток; под молочным холстом кожи зияла кровоточащая трещина, рассёкшая память на две части, — до и после заклинания забвения.       Шрамы, оставленные войной, у всех разные.       Луч солнца осветил левое предплечье, испещрённое причудливой паутиной сероватых линий. Лета утешала себя мыслью о том, что уродливое чернильное пятно Метки — выжженное тёмной магией клеймо, которое невозможно свести, оно навсегда прожгло бы кожу, появившись однажды. Солель Эйвери — послушный пёсик Волдеморта, носил его, — Лета хотела бы понять, ради чего? — но она знала, что никогда бы не встала бок о бок с Пожирателями — подхалимами, глупцами и подлецами.       Эйвери ещё задолго до рождения наследницы приняли не ту сторону, но так и не смогли сбросить звенящие цепи безвольных слуг Тёмного Лорда, готовых идти за ним вопреки морали и человечности. Крылатая фраза «цель оправдывает средства», на которую последователи Волдеморта смотрели сквозь призму искажённого жестокостью и жаждой власти восприятия, превратилась для них в мантру «чистая кровь оправдывает всё». Лета могла только надеяться, что не твердила себе те же слова, используя Непростительные заклинания или с холодным спокойствием смотря на то, как школьные друзья один за другим погибают в неравной схватке со смертью.       Костлявая госпожа, в призрачном чёрном плаще, во время битвы была настоящим врагом. Смерть всегда была могущественнее любого волшебника или магла, что ступал по земле, и наблюдала за каждым, лишь поджидая своего выхода. Она с одинаковым равнодушием забирала всех, потешаясь над Войной, что обращалась с жизнями людей как с разменным галлеоном. Госпожа уводила за собой сотни павших, навечно вырезав в памяти выживших имена сражавшихся за них погибших товарищей и предав забвению тех, кто возомнил себя творцами нового мира, где одна капля голубой крови была ценнее жизней сотен маглов. Смотря на людей, Смерть плакала и заливалась хохотом одновременно.       Воспоминания о войне терзали каждого. Может быть, отняв у Леты память о ней, Министерство проявило милосердие, а не жестокость? В конце концов, дорога ли память о родителях, растивших её достойной продолжательницей дела Пожирателей и сторонницей ложных убеждений? Когда они разлучены навсегда, так ли необходимо помнить их лица?       Иногда она всё же позволяла себе взглянуть на фамильное древо семьи Эйвери, где среди сотен незнакомых отпрысков чистокровных семейств в ветви цветущей акации были вплетены портреты Солеля и Леонор, соединенные тонкой серебряной нитью. Единственная наследница двух древнейших родов — родители завещали ей этот титул как нечто сакральное, и Лета, по своей воле или нет, носила его как корону — иногда слишком тяжёлую, дорожила им почти так же сильно, как ненавидела.       Лета села на кровати и обняла согнутые колени, разглядывая четыре стены комнаты, в которой провела всю жизнь. Фамильный особняк Эйвери, в подвалах которого совершались кровавые расправы над маглорождёнными волшебниками, навеки проклятый плачем и мольбами убитых в его угрюмых стенах, медленно увядал — кое-где кусками отваливалась лепнина, стены покрылись трещинами, а половицы скрипели от малейшего шороха или движения. Лета знала — если маглы после смерти могут стать призраками, то именно их душераздирающие крики заставляют её просыпаться каждую ночь и бездумно ждать красных разводов на небе, перерезанном тонким кинжалом рассвета.       На прикроватном столике лежали несколько пустых склянок от Сонного зелья, горьковатый привкус которого Лета всё ещё ощущала на кончике языка. В последнее время оно перестало помогать. Не совсем понимая, для чего, Лета повертела флакончик в лучах солнца, наблюдая за танцем появившихся на резной поверхности искорок, и выпустила его из ледяных пальцев, закрыв глаза, когда он разбился, упав на каменный пол. Вторая скляночка лежала совсем рядом, на аккуратной стопке распечатанных писем.       Тео и Моргана писали достаточно часто; рассказывали о проведённых вместе пяти годах в Хогвартсе, хотя знали, что эти воспоминания — одни из немногих, что остались у Леты, жаловались на то, как скучно помогать отцу в Министерстве, присылали сладости из «Сладкого королевства», несмотря на то, что все их письма оставались без ответа — после выписки из больницы Святого Мунго Эйвери ещё в течении двух месяцев запрещалось трансгрессировать, пользоваться каминной сетью и совиной почтой. Она была заперта в стенах особняка, как птичка в серебряной клетке, и одной из немногих её радостей стали дни, когда иссиня-чёрный ворон Гарднеров приносил очередной свёрток и улетал, своровав несколько ягод винограда или малины со стола.       — Эйр, осторожнее, не нужно ползать рядом с осколками, — Лета встала с кровати и опустилась на колени перед маленькой белой змейкой, подставив руку, вокруг которой она тут же обвилась белым браслетом. — И не смотри на меня так. У меня очень сильно болит голова, так что лучше бы нам пойти в гостиную и поискать какое-нибудь снадобье.       Фамильяр-змея был спутником всех девушек рода матери Леты и преподносился им в подарок по достижении совершеннолетия, будто Бланшарды своим обликом соответствовали недостаточному количеству стереотипов о чистокровных семьях и старательно пытались загладить свою вину. Эйр раньше принадлежала Леонор, но та оставила своего друга дочери. Эйвери не жаловалась — получить змейку от матери было лучше, чем по старой традиции их семьи опустить руку в кишащий скользкими тварями котел и ждать, пока твой фамилиьяр заползет на неё.       Тихонько спустившись в гостиную, Лета остановилась у хранилища зелий и принялась перебирать сотни флакончиков в поисках Умиротворяющего бальзама или любого другого лекарства, что помогло бы облегчить боль в голове, но все склянки, что попадались ей в руки, были наполнены разнообразными смертельными ядами, закупоренными металлическими пробками с фамильным гербом Бланшардов — змеями, оплетающими цветы лилии и ландыша.       Родственники Леты по линии матери когда-то были династией самых искусных зельеваров, под масками целителей скрывавших свою истинную ипостась отравителей, пополнивших страницы истории сотнями загадочных смертей видных членов высшего света.       В приличном обществе Бланшардов знали как благотворителей, сыплющих подобно конфетти тысячи галлеонов на открытие новых школ и больниц, но только смельчаки рисковали пить с ними на брудершафт — капля мастерски приготовленного яда снимала с их плеч необходимость расправляться с кем-либо самим, и никто не мог предугадать, какой из бокалов с вином на праздничном столе отравлен. Незаметно опаивать зельями неугодных отпрысков этого семейства учили с самого детства, а к семи годам они точно знали, что две ложечки сока белладонны вызовут сильнейшие галлюцинации и бред, а цветы олеандра, если сочетать их правильно, подарят спокойную смерть, наступающую мягко, как сон.       Бланшарды — семейство, что согласно молве о них, ело отравленные сливочные помадки на завтрак и цедило коньяк с соком токсичных цветов, потому что от этого организм становился невосприимчивым ко всем видам ядов. Красивая, но жестокая сказка — всего лишь очередная пустышка, сплетённая по опрометчиво брошенным словам из-за внешнего облика представителей этого рода — волосы, отливающие чернёным серебром, бесцветные лужи стальных глаз, пальцы, покрытые ссадинами и гноящимися язвами от работы с ядовитыми травами, и синие бескровные губы — они казались полупрозрачными тонкими видениями; мёртвыми, вернувшимися из потустороннего мира ради завершения своих дел. И характерная зияющая дыра под призрачными ребрами — если там когда-то были живые сердца, их вырезали, как полагалось всем чистокровным, ведь для них оно не более, чем рудимент, корнями артерий приросший к генетическому коду и пустоте внутри.       На их фоне Лета, невероятно похожая на мать, всё же выглядела чужой — слишком живой; слишком сильно выделялся на бледной коже персиковый румянец, слишком яркими казались глаза, когда ложащиеся на радужку отражения ненадолго окрашивали их в какой-нибудь блеклый цвет. И представления о чистоте крови слишком другие — она не верила в нелепые сказания о том, что маглорождённые волшебники ровня священным двадцати восьми, но не стала бы из-за текущей по венам голубой крови убивать. Но всё же Эйвери тоже едва ли живая и точно без сердца — откуда ему взяться, если ни у кого из предков Леты его, скорее всего, не было никогда?       — Нет покоя нечестивым?       Лета вздрогнула от неожиданности и обернулась. Её кузен Ал лукаво поглядывал на неё через круглые стеклышки очков и растянул губы в невинной улыбке. Тёмно-фиолетовые тени под глазами свидетельствовали о том, что он даже не пробовал уснуть этой ночью. Подле него лежало брошенное перо, с которого на стол падали капли черных чернил и пергамент.       — Мерлина ради, Альбер, ты ведь обещал перестать подкрадываться. С таким братцем и паранойю заработать недолго.       — Я всё это время сидел здесь, просто кое-кто прошел мимо слишком быстро, чтобы меня заметить.       — Почему же ты не в своих покоях и не досматриваешь десятый сон? Слишком много бумажной работы, которую нужно выполнить в короткий срок?        Альбер придвинул к себе пергамент, брезгливо держа его за самый краешек двумя пальцами. Благородные черты лица юноши исказила гримаса отвращения и злости. На бледных щеках ярко-малиновыми пятнами проступил лихорадочный румянец.       — И что же это за документ, похитивший твой отдых?       — Ничего особенного, — насмешливо произнёс он, хищно оскаливаясь, — всего лишь очередная пощёчина всем чистокровным семьям Англии.       Лета в два шага приблизилась к столу, боязливо помедлив, взяла пергамент и развернула его. Не слишком длинный текст венчал кропотливо выведенный красными чернилами заголовок: «Постановление Министерства магии о чистокровных волшебниках, в том числе о священных двадцати восьми семьях».       — Добровольное публичное отречение от статуса крови и прилагающихся к нему привилегий, — Ал снял круглые очки в металлической оправе и потёр пульсирующие виски пальцами, зажмуриваясь, чтобы спрятаться от собственных слов, тяжело повисших в звенящей тишине, — вот, чего теперь от нас потребует Министерство.       — Все чистокровные семьи сейчас находятся в опале и стараются даже не вмешиваться в дела Министерства лишний раз, чтобы не снискать ещё большую немилость. Для чего снова превращать нас в живые мишени для порицания, когда у журналистов «Ежедневного пророка» наконец закончились едкие слова? — Лета положила пергамент на стол и отряхнула кончики пальцев, будто бумажка была испачкана грязью. — Какой-то абсурд. Гарднер не поставит свою подпись на этом документе.       — Министерство сейчас — театр абсурда, а Фрэнсис Гарднер, хоть и должен им управлять, де-факто является не более, чем марионеткой в руках Совета, — устало выдохнул Ал, доставая из внутреннего кармана пиджака помятую пачку сигарет, — он честный и мудрый человек, но очень слабый министр, и поэтому подпишет всё, что подсунут ему выхватившие самые высшие должности консерваторы, дабы не лишиться их поддержки, без которой его быстро сместят с должности.       — Но всё же это очень неразумно, — заключила Эйвери, напряжённо вцепляясь тонкими пальцами в резные подлокотники стула.       — Готов поспорить, это очередная попытка Лафорга поразвлечься и замарать облик чистокровных семейств ещё сильнее.       Услышав знакомую фамилию, Лета испуганно отпрянула, делая долгий прерывистый вдох в попытке успокоить натянувшиеся как струны нервы. Одна фамилия Верховного чародея Визенгамота внушала ей страх. С лёгкой руки Джулиана Лафорга добрая половина последователей Волдеморта была отправлена на самую страшную казнь, а остальные догнивали в Азкабане. Это был непроницаемый и безжалостный человек, раб собственного честолюбия, питавший отвращение ко всем чистокровным волшебникам за их прошлые попытки отхватить себе даже самые крошечные кусочки власти, но всё же справедливый судья.       — Чего он пытается добиться? Все выжившие Пожиратели Смерти уже давно пойманы аврорами и пожизненно заключены в Азкабан, а марионеточное правительство публично казнено. Разве само Министерство не утверждало, что с восстановлением мирного порядка, жёсткие действия будут прекращены?       — Публика, Лета, ей всегда нужен крайний, чтобы вымещать гнев, — когда громкие заголовки вроде «Пожиратель Смерти, сознавшийся в убийстве семьи маглорождённых волшебников приговорён к поцелую дементора» или «Все члены комиссии по учёту магловских выродков во главе с Долорес Амбридж пойманы и заключены под стражу» перестали появляться на страницах «Ежедневного пророка», люди стали требовать ещё больше крови и зрелищ, — Альбер переложил сигарету в правую руку и взъерошил левой вьющиеся медно-рыжие волосы. Он весь сжался на стуле, нервно постукивая каблуком ботинка по каменному полу. — Вторая магическая война отняла сотни жизней. Это невосполнимая потеря для магического сообщества. Если Министерство не восстановит справедливость в глазах общественности, наказав виноватых, оно лишится всякой поддержки. Если Гарднер и Совет покажут малейший признак слабины, гнев обратится уже на них.       — Несправедливо ставить под удар вместе со сторонниками Пожирателей те чистокровные семьи, что сумели сохранить нейтралитет или же сражались против Волдеморта, став предателями крови, над которыми расправлялись порой более жестоко, чем над маглорождёнными волшебниками.       — О, не сомневайся, такие семьи как Маршаллы, переметнувшиеся на сторону Аврората перед решающей битвой, попечители Паркинсоны, сыпавшие галлеоны в кормушку Министерства, и, разумеется, Уизли, обласканы славой и признанием. Остальным, конечно, повезло гораздо меньше, — Альберт сделал долгую затяжку, вслушиваясь в шипение горящей папироски.       — Маршаллы, — презрительно прошипела Лета, горделиво вскинув остренький подбородок. — Семья убийц и лицемеров. Я солидарна с человеком, что выжег их портреты на нашем фамильном древе — не представляю, как Эдвин Маршалл смог убить собственную мать, пускай она и была маглорождённой.       — Он хотел сохранить статус крови за своей фамилией, в чём, кстати, достиг успеха. Обыкновенный фанатик.       — Тем не менее, не он сейчас гниёт в Азкабане. Улик нет — суда тоже нет, хоть ни для кого уже не секрет, от чьей руки умерла Адрианна Маршалл. Кто заметит маленькое убийство, когда на слуху громкие дела других бывших Пожирателей.       — Ты права. Лафорг весьма мудро начал с любимцев публики — Малфоев. Бедный Люциус ползал на коленях в суде, чтобы вымолить прощение для Драко и Нарциссы, но сам отправился в Азкабан, где и скончался. Оно и к лучшему — мне никогда не нравился ни он, ни его сыночек. Нотты — отец и старший сын. Могли бы спокойно дожить до старости в окружении дементоров, если бы не младший, Леви, который дал против них довольно ценные показания.       — Нет нужды пересказывать мне содержание последних выпусков «Пророка», братец, — Лета жестом остановила его и отвела взгляд, подбирая слова. — Я тоже их читала и не нашла там ничего, кроме клеветы. Леви был моим лучшим другом с детства, и, может, я могу ошибаться или не помнить его незначительные черты, но точно знаю, что Нотт не наговорил бы на собственного отца.       — Прости, но в твоем положении я не был бы так уверен в своих словах. Ты могла забыть довольно много значительных фактов, особенно если они связанны с другими людьми.       — Возможно, но я уверена в том, что не являюсь умалишённой, какой меня довольно часто пытаются выставить журналисты «Пророка».       Ал сдержанно кивнул.       — Относительно чистокровных семей многие уверены в том, что яблоко от яблони недалеко падает. Леонор, к сожалению, заработала не самую лучшую репутацию даже в своих кругах, не говоря уже об остальных волшебниках, отбросив тень и на тебя.       — Хотелось бы сердечно отблагодарить её за это, — обильно смочив голос ядом издёвки, произнесла Лета. — Как жаль, что мне запрещено навещать её палату в больнице Святого Мунго. У нас мог бы состояться довольно милый разговор, какие обычно бывают между мамочкой и дочкой о толпах маглов и волшебников, которых она отправила на тот свет.       — Неужели жаждешь узнать, правдивы ли обвинения, которые суд так старательно вменял Леонор? — Альбер рассмеялся. — Твоя мама пожалуй одна из самых талантливых отравительниц в нашем роду — найти доказательства её причастности к убийствам, не разбираясь в тонкостях изготовления ядов, невозможно. Потому Волдеморт так сильно хотел видеть её среди своих сторонников.       — Лучше бы она применила свой талант во благо, а не таскалась на побегушках за тщеславным безумцем, помешанным на власти и чистоте крови.       — Не думаю, что кружась среди Пожирателей, она не преследовала своих целей. Чего у Леонор нельзя отнять — гордость и верность своим идеалам, а у большинства из сторонников Волдеморта не было ни того, ни другого.       — Даже если так, знать я об этом не хочу, Альбер. Мне кажется, нам стоит вернуться к обсуждению более приятных тем, — сложив тонкие руки на груди, Лета коротко кивнула на лежащий подле неё пергамент. — Если Гарднер подпишет эту ересь, что ты будешь делать?       — Как будто ты не догадываешься? Министерство не позволит чистокровному волшебнику дальше занимать должность Младшего заместителя министра, если он показательно ослушается его же приказа. Это станет огромным скандалом и довольно серьёзным ударом по авторитету Гарднера. Чем громче звучат слова, тем меньше им верят, а я и не против подыграть.       — Значит, всё же решил пойти за мелодией министерского крысолова?       — А ты этого не сделаешь?       — Сомневаюсь. Вряд ли из-за моих действий ты подвергнешься удару, ведь мы формально даже не такие близкие родственники, а других рычагов давления на меня у Министерства нет. Приговор мне вынесен и пересмотру уже не полежит, отец мёртв, а что до Леонор  — пускай хоть в ад отправляется.       — В тебе столько злобы по отношению к матери?       — А в тебе разве меньше?       — Я знаю, что Ламия видит во мне не сына, а возможность снова выбиться в высший свет после того, как мой отец сбежал, не оставив нам ни копейки, но всё же она воспитала меня и многое отдала ради нашего благополучия.       — А моя мама видела во мне лишь солдатика в армии Тёмного Лорда и, насколько мне известно, вовсе лишила меня выбора стороны в войне. Думаю, я имею веские основания ненавидеть человека, который стал причиной стольких бед.       Тихое шуршание полов платья о холодный кафельный пол и прозвеневший в застывшем воздухе стук каблуков заставили Лету и Альбера умолкнуть. Ламия Бланшард грациозно спустилась в гостиную и остановилась у огромного арочного окна, открывающего вид на цветущую круглый год оранжерею и бескрайние просторы полей, что тянулись до самой линии горизонта.       — Скажите, милые дети, что заставило вас подняться с кроватей в такую рань и вести беседу на повышенных тонах? И почему же вы не распорядились подать утренний кофе?       — Легка на помине, — с доброй усмешкой шепнул Альбер, устало откинувшись на спинку стула. Лета опустила голову, пряча улыбку за упавшими на лицо прядями серых волос и чуть слышно рассмеялась. — Доброе утро, мама. Когда же Вы перестанете называть меня ребенком? В конце концов, мне двадцать четыре, я служу в Министерстве и твёрдо стою на ногах. Неужели это не делает меня взрослым в ваших глазах?       — Для родителей их чада всегда остаются детьми.       Тётушка щёлкнула пальцами, и в дверном проёме показался домовой эльф, спросонья чуть не опрокинувший стоящую посреди коридора фарфоровую вазу с цветами.       — Уилки, распорядись, пожалуйста, чтобы завтрак сегодня приготовили раньше — некоторым из нас снова не спится. И я бы не отказалась от чашечки чёрного кофе. Дети?       — Кофе без сахара, пожалуйста.       — Спасибо, не голодна, — отказалась Эйвери, проводив взглядом убегающего на кухню эльфа.       — Чудесное утро, не так ли? Пока мы ожидаем, Алетея, не могла бы ты ещё немного скрасить его мечтательной элегией или сюитой. Давно не слышала твоей игры на фортепиано.       Без доли энтузиазма, Лета кивнула и, медлительно поднявшись из-за стола, побрела к инструменту. Расстраивать тетушку не хотелось — она редко просыпалась в хорошем расположении духа, как сегодня, и, кроме того, сама Эйвери была не прочь отвлечься от серых мыслей о матери и ночных страхах игрой на пианино. В их семье почти все владели несколькими музыкальными инструментами, несмотря на видимое отсутствие таланта. Одарен был только Альбер, но тот предпочитал точные науки искусству, считая его пустой тратой времени для себя.       Одной рукой Лета взяла несколько бессмысленных нот, разыгрываясь и раскрывая их в несложное арпеджио. Деревянные молоточки под открытой крышкой шуршали, ударяясь о струны вслед за нажатием клавиш, разливая по помещению незамысловатую меланхоличную мелодию. Эйр скользнула по её руке на плечо и зашипела, недовольная неожиданной тряской.       Музыка действовала успокаивающе, увлекая фантазию за собой в мир призрачных грёз. Дальше от ночных кошмаров, появляющихся каждый раз, когда Лета закрывала глаза, дальше от проклятых стен поместья, дышащих сгнившими лёгкими в такт полуразложившемуся, но всё ещё мерно стучащему сердцу, гоняющему по пустынным коридорам и заброшенным комнатам дух чистой крови. Дальше от опостылевшего мира, отполированного до режущего сетчатку глаз блеска.       Лета уже сняла руки с клавиш, а эхо всё ещё разносило звуки по воздуху.       — Очень недурно, — сцепив руки за спиной, Ламия грациозно подошла к инструменту, — но тебе следует поработать над техникой. Один неверный пассаж утянул всю мелодию в неверную тональность, — лёгкой рукой она чувственно сыграла отрывок, на котором сбилась Лета, с наслаждением прикрыв глаза. — Практика оттачивает мастерство, Рим ведь тоже не в один день строился. Сыграй этот кусочек несколько раз и присоединяйся к нам с Альбером за завтраком.       Лета шумно вдохнула и принялась бездумно повторять одно и тоже движение руки, пока пальцы не запомнили его с точностью до миллиметра. Музыка звучала всё также красиво, но её экспрессия уступила место педантичной точности. Закончив, она поднялась с банкетки и закрыла крышку рояля, всё ещё чувствуя на кончиках пальцев тонкую вибрацию от ударов по клавишам.       — Вы так и не рассказали, что послужило камнем преткновения в вашей утренней беседе?       — Мы вовсе не спорили, так, немного разошлись во мнениях о новом указе Министерства, — вступился Альбер, протягивая матери свёрнутый пергамент. — Если желаете, можете ознакомиться, но, заранее предупрежу, мы с Летой солидарны в том, что это настоящий бред.       — Нам не привыкать к такому, не так ли? — подшутила Ламия и принялась вчитываться в текст. Скользя взглядом по строчкам, она то напряжённо останавливалась, то в открытую посмеивалась, прикрыв губы рукой, укутанной в бархатную тёмно-синюю перчатку. — Абсолютно неприемлемо, — закончив чтение, заключила тетушка, брезгливо отбрасывая от себя пергамент. — Альбер, пожалуйста, мне не помешает твоя помощь, — она выудила из портсигара сигарету и вставила её в золотой мундштук. Ал щелкнул пальцами, и на её кончике затеплился ярко-оранжевый огонёк. — Что Лафорг о себе возомнил? Уверена, его фамилия не зря первая в списке составителей этой чуши.       Вследствие рокового стечения обстоятельств Ламия лишилась магии. Тётушка отказывалась рассказывать, что именно произошло или давала слишком расплывчатые объяснения, но Лета догадывалась о том, что она заключила с кем-то Обет крови и не сумела сдержать свою часть обещания. Бланшарды частенько закрепляли клятвы с помощью чар — это гарантировало сохранность секретов их семьи. Мало кто откажется держать язык за зубами, когда на кону стоит магическая сила. Даже Непреложный обет представлялся им более гуманным — потерять волшебство в их глазах было страшнее смерти.       Эйвери оставила попытки узнать, что же заставило Ламию дать губительное обещание, заключив, что причина должна быть слишком сильно терзает тетушку, чтобы о ней говорить.       — Думаю, приложил руки и глава Аврората, поскольку сам Золотой Мальчик проявил инициативу в составлении, но в целом я согласен с Вами в том, что полномочия Лафорга достигли небывалых пределов. Он уже не стесняется вмешиваться в деятельность организаций, ему неподвластных.       Неожиданный удар клюва о балку окна бестактно прервал разговор. Огромный иссиня-чёрный ворон прыгнул с открытого окна, сделал пару вальяжных шагов по столу и устроился рядом с Эйвери.       — Прошу извинить Одина. Он замечательный посыльный, но пренебрегает любыми правилами этикета, — рассмеялась Лета, ласково поглаживая блестящие чёрные перья ворона. Осторожно отвязав письмо от лапы птицы, она бросила гонцу несколько орешков. — Впрочем, как и его хозяин, оправляющий письма с утра пораньше.       Эйвери сорвала фамильную печать Гарднеров, и пергамент, с тихим шуршанием вылетев из конверта, воспарил над столом. Угловатым почерком на нём было торопливо нацарапано на удивление короткое сообщение, даже без приветствия или иных официальных излишеств, которыми обычно пестрили письма.       «Я надеюсь, что моя милая сестричка не успела рассказать тебе радостную новость, которую я собирался сообщить вам обеим по пути в Хогвартс, иначе мой сюрприз будет окончательно испорчен. Мордреда ради, когда-нибудь Моргана перестанет читать мои письма — я пытаюсь отучить её от этой дурной привычки уже очень давно, но ты же знаешь её характер. Любопытство всегда берет верх.       У родителей появились неотложные дела в Министерстве, поэтому дом в ночь с тридцатого на тридцать первое будет в полном нашем распоряжении. И хотя в этом году у меня немного другие планы на празднование начала учебного года, о которых ты непременно узнаешь как только мы встретимся, я не хотел бы, чтобы мы упустили такую замечательную возможность увидеться на день раньше назначенной даты. Мы с Морганой будем ждать тебя с наступлением ночи.

Тео»

      Письмо рассыпалось на маленькие чёрные прямоугольники, как только было дочитано. Лета усмехнулась. Вполне в стиле Теодора — одни загадки и практически ни словечка по существу, не говоря уже о возмутительном предложении нарушить домашний арест, которое Эйвери тут же приняла.       — Письмо от Теодора Гарднера, если я не ошибаюсь? — учтиво осведомилась тётушка, довольно улыбаясь. — А я ведь училась с Фрэнсисом на одном факультете. Все удивлялись тому, что полукровка попал на Слизерин, но он достаточно быстро дал понять, что ничем не хуже чистокровных, отличившись и в учебе, и в квиддиче, став, пожалуй, лучшим охотником среди команд всех факультетов.       — Тео, наверное, не менее умен и талантлив, — заметил Альбер, — не каждому семикурснику предоставляется возможность стажировки в Министерсве, но, по правде говоря, я никогда не замечал за ним особого интереса к работе отца.       — Какая жалось, что статус крови их семьи не безупречен — он мог бы составить тебе выгодную партию, Лети. И всё же, мне приятно знать, что ты в столь юном возрасте уже научилась строить выгодные отношения.       Лета раздраженно фыркнула, укоризненно поглядывая то на брата, то на тетушку.       — Не думаю, что чистота крови и статус в обществе — ценз, которому стоит подвергать друзей. И, кроме того, я не хочу думать о Тео как о потенциальном муже, как и о любом другом юноше, родовитом или нет, — тон Эйвери сквозил практически абсолютным равнодушием. — Я не собираюсь выходить замуж, особенно по расчету.       — Какое очаровательное ребячество! — рассмеялась Ламия, и клубочки сизого дыма поплыли в воздух от её подведённых красным карандашом губ. — Заключение браков между представителям чистокровных семей — традиция, которую ещё никто в нашем роду не посмел нарушить.       — И что же? Эти слова должны заставить меня переменить мнение?       — Мерлин, — вклинился Альбер, выставив руки в примирительном жесте, — давайте отложим этот разговор для более подходящего случая.       — В этом нет нужды, — невозмутимо продолжила Лета, — я достаточно ясно выразила свою позицию.       Тяжёлое молчание непроницаемым полотном накрыло помещение. Звон столовых приборов и противный вой, с которым ветер гулял по опустевшим подземельям Эйвери-Мэнора, резали слух Леты, усиливая головную боль и пульсацию в висках. Ламия изучающе посмотрела на племянницу.       — Девушке в семнадцать лет давно пора задуматься об устройстве своего будущего.       — Значит, по-вашему, моё будущее должен обеспечить богатенький избранник? — ещё громче рассмеялась Лета, ощущая, как маска безразличия расходилась по швам, треща тоненькими нитками в такт переливам её смеха. — Я, пожалуй, предпочту держать свою судьбу в собственных руках.       — Будучи твоим законным опекуном, я не собираюсь спокойно смотреть на то, как ты рушишь свое будущее и пренебрегаешь вековыми традициями, — слова Ламии иголочками вонзились под кожу Эйвери. — Хочешь ты этого или нет, но тебе придётся выбрать избранника — в Магическом сообществе, к твоему счастью, достаточно благородных и честных чистокровных юношей.       — Правда? И что же Вы, тётушка, сможете сделать, если я откажусь? Ваше влияние заканчивается там, где начинается последняя воля моего покойного отца, завещавшего мне поместье и счет в «Гринготтс». Пускай по закону до совершеннолетия мне положен опекун, но у Вас нет никакой надо мной власти, как у тех бедных отпрысков, кого за ослушание вычёркивают из наследства, — нарочито резко поднявшись из-за стола, Лета враждебно зашипела, подобно змеям перед тем, как те кусают жертву. Дрожа от злости, она уже не заботилась о нормах поведения, обязывающих говорить спокойным ровным тоном и срывалась на крик. — Вы живёте в доме моих предков и распоряжаетесь их галлеонами, и я не в праве требовать у Вас за это уважения к себе, но попросила бы не спорить с моими решениями.       — Алетея, я не хочу наблюдать ненужные проявления твоей эмоциональности. Пора научиться сдерживать себя.       Непроницаемое спокойствие Альбера треснуло, оставив на костяшках пальцев и щеках гранатовые разводы взволнованного румянца. Казалось, даже на кончики его рыжих волос пролилась красная краска.       — Прекратите вести как малые избалованные дети!       — Надо же, мне точно не послышалось? — прошипела Эйвери, медленно подступая к брату точно кошка, готовая растерзать каждое произнесённое им слово острыми когтями. — Значит, когда тётушка задумала женить тебя на старшенькой Гринграсс, ты воротил носиком, а как я противлюсь браку, так сразу же становлюсь капризным ребёнком?       — Довольно! — спокойно поднявшись на ноги, Ламия обошла детей и продвинулась к выходу из столовой. — Я думаю, нам стоит разойтись по своим покоям и в уединении подумать о произнесённых словах.       — О, как же удивительно, мы наконец сумели прийти к согласию хоть в чём-то, — в след тётушке бросила Лета.       Альбер обессиленно рухнул на стул и вымученно сжал пальцы на переносице, глубоко вздыхая.       — Что же вы устроили?       — Только не говори мне, что ты согласен с тётушкой, Ал, — успокаиваясь, Эйвери передёрнула плечами и вцепилась в них пальцами.       — Я не считаю, что она права, но, согласись, из брака с достойным молодым человеком ты извлечешь одну пользу. Я не женился на Дафне потому что служба в Министерстве не позволит мне уделять должное внимание семье, что было бы неуважительно и несправедливо по отношению к бедной девушке. Тебе же жених может обеспечить беззаботное будущее по окончании Хогвартса, в котором ты сможешь заниматься чем только пожелаешь и не тяготиться какими-либо заботами.       Лета замолчала, опускаясь на стул рядом с братом.       — Альбер, могу я попросить тебя кое о чём?       — Попробуй.       — Мне нужно трансгрессировать к Гарднерам вечером. Знаю, что мне нельзя покидать поместье до начала учебного года, но это всего-навсего несколько часов, к тому же, в отличие от каминной сети, трансгрессию не отследить.       — Если я откажусь, ты ведь всё равно найдешь способ покинуть поместье?       — Скорее всего.