Дом из металла

Der Mensch kann tun was er will; er kann aber nicht wollen was er will*

      «Перейти Рубикон» значит нарушить запрет — однажды почувствовав терпкую сладость искушения на кончике языка, уже не перебить его ни сладким вином, ни горькими слезами. Это изъян — если угодно, болезненный трагический разрыв — рано или поздно омрачающий судьбу. Нельзя перебраться через воды; они неизбежно утягивают в мрачные, зловещие пучины. Природа человека такова, что рано или поздно он поддастся своим желаниям, а Дьявол, как известно, не подлец — продавец, и цена, которую придется отплатить — кроваво-алые** атласные ленты буйных волн Рубикона, опутывающие обременённое виной и болью тело.       — Море волнуется раз, — голос в голове тянет приторно-сладкую издевку.       Желание разодрать гортань, откашливая удушающий запах пионов, навязчиво мельтешит в мыслях, не давая в полной мере насладиться вечером — впрочем, отозваться об очередном званом ужине для представителей высшего света как о чудесном торжестве было бы или в величайшей степени великодушием, или самой злобной иронией. За спиной девушки слышится недовольное жужжание — нарушая правила этикета, Моргана оглядывается — розовый пион сонно покачивается, встревоженный беспокойно кружащейся над ним пчелой.       Такие цветы не распускаются в конце августа. Они не настоящие, но, справедливости ради, фальшиво здесь всё — от высеченных по одному приевшемуся трафарету улыбок, до дребезжащей звоном бокалов мелодии голосов, сыплющих бессмысленные, но льстивые слова с легкомысленным расточительством человека, не обременённого ни гордостью, ни совестью. Ощутив на себе недовольный, пристальный взгляд, Моргана оборачивается и резко вдыхает, позволяя приторному аромату пионов впиться в легкие. Худые пальцы, вцепившиеся в мягкую ткань юбки, мелко дрожат то ли от холода, то ли от напряжения.       — В эти беспокойные времена, дорогие друзья, мы должны быть сплочены как никогда ранее, — в скованном волнительным ожиданием воздухе тяжело звенят отчеканенные по слогам слова, эхом отзываясь болезненной пульсацией в висках. Поблескивая дорогими золотыми перстнями, правая рука верховного чародея Визенгамота поднимает над столом тонкий бокал из венецианского стекла, наполненный игристым вином — по её мановению собравшиеся, точно марионетки в кукольном театре, опутанные невидимыми нитями, безвольно встают со своих мест. — Нам посчастливилось стать во главе коренных преобразований в магическом мире, которые предопределят его будущее на десятки лет. Мне хотелось бы подчеркнуть, что плодотворное сотрудничество между Министерством Магии, Авроратом и Визенгамотом, а также доверительные и теплые дружеские отношения между главами отделов — есть не что иное, как залог успешной работы. — Моргана упирается трясущейся рукой в край стола. Даже закрыв глаза, она видит всё ту же приевшуюся картину, словно находясь в галерее бездарных копий и репродукций не менее посредственного и безвкусного оригинала: сонм гостей в роскошных костюмах и платьях, за которыми как за дорогостоящей утонченной ширмой спрятаны грязные мысли и дурные помыслы, отточенные жесты и поклоны кавалеров и дам, отличающихся от механических куколок разве что отсутствием заводного ключика на спине; и где-то в стороне от остальных она сама — такая же кукла, под гнетом воспитания и бесконечного списка бесполезных формальностей высшего общества в театре абсурда безупречно отыгрывающая свою малозначительную роль.       Руководствуясь несменным сценарием, кукловод точно сверившись по секундам произносит извечный тост:       — За Министерство Магии, справедливость и закон!       — Блядский лицемерный шут, — оскалившись, злобно цедит Тео самому себе под нос, поднявшись со своего места и вызывающе согнувшись в корявом реверансе перед верховым чародеем Визенгамота непозволительно низко. Сын Министра магии, паж, воспитанный Фрэнсисом Гарднером по собственному образу и подобию, и её брат — Теодор оскорбляет этикет одним только его соблюдением, ставя в крайне неловкое положение всех, кроме себя. Моргана наблюдает за тем, как он, невозмутимо поправляя манжеты накрахмаленной рубашки, искренне улыбается своим мыслям, в которых, скорее всего, чертики пляшут на шелковой скатерти, а вино в бокалах горит адским пламенем. — Ставлю три сотни галлеонов на то, что скоро его портрет будет красоваться не только на первых полосах «Пророка» и в галерее верховных чародеев, но и в спальне каждого министерского прихвостня.       — За Министерство Магии! — вторят собравшиеся, в том числе прославленный Гарри Поттер. Моргана молчит, сжав губы в упрямую тонкую линию, уголки которой приподняты в немой едкой усмешке: мальчик, который выжил, пришёл, чтобы стать очередным чинушей на побегушках.       — Море волнуется два.       По небу медленно растекается тёмно-синее пятно масляной краски, неосторожно пролитой наступающей ночью, пожирая бледно-розовое полотно. Один за другим в летнем садике поместья загораются бледно-желтые фонарики, мелькающие точно маленькие звездочки в шелестящей листве деревьев. Ледяные когти ветра проскальзывают по плечам и впиваются между лопатками — Моргана резким движением выпрямляет спину, тут же почувствовав, как кружевной воротничок застегнутой на все пуговицы тонкой рубашки сдавливает шею — привязанная к узловатым пальцам нитка затягивается туже. Алая капля краски случайно падает на белоснежную ткань.       Пустые глаза — намертво пришитые блестящие пуговицы — не могут определиться, кого вылизывать восторженными взглядами, поэтому блуждают по случайным точкам в пространстве, боязливо прячась, когда встречаются с себе подобными. Моргана снова хищно усмехается, смотря на пристально наблюдающую за ней женщину средних лет, чья темно-бордовая помада, вытекшая за контур губ, делает её похожей на злодейку из страшной детской сказки. Отвратительно скривившись, женщина отворачивается. Может быть нити привязаны не к её пальцам, но Моргана не подставит вторую щеку, позволив ударить себя ещё раз — не то настроение, а на фоне Тео, всегда бьющего первым, младшая Гарднер — примерная дочь и ангельская терпимость во плоти.       Бокалы из венецианского стекла встречаются точно скрещенные мечи рыцарей круглого стола с чистым звоном — перелившееся через позолоченные края вино стекает по руке тонкими бардовыми дорожками, неприятно щиплет кожу, распускается на ткани атласной салфетки красными соцветиями роз. На висках остаются едва заметные розоватые пятна, когда Моргана прикладывает к ним холодные пальцы, понимая, что ей дурно. Она отнимает руки от лица, крепко впивается ногтями в ладони и заставляет себя выпрямить спину, демонстрируя безупречную осанку.       Дети Министра магии обязаны быть таковыми — идеальными, ни больше ни меньше, а если у совершенства может быть предел, то установить его непременно должны они. Отец с детства твердил им, что успех стоит принимать как данность, а поражение как слабость, искореняя в себе второе и не смея гордиться первым. Маленькая Моргана была уверена в том, что папа любит её, взрослая же знает, что эта любовь — не более чем гордость, какую испытывает любой человек, глядя на принадлежащий ему трофей, который можно выставить на обозрение всему высшему обществу, с завистью смотрящему на фотографию четы Гарднер на первых страницах «Ежедневного пророка».       Они видят идолов. Моргана — лжецов.       — Море волнуется три.       В горле распускается ещё один пион, затрудняя и без того сбитое дыхание. Ненавистная картина расплывается перед глазами, превращаясь в невнятные полупрозрачные кляксы пурпурно–коричневых оттенков.       — Извините, мне немного нехорошо, я… — спешно бросает Моргана, вырываясь из цепких лап обращенных на неё удивленных взглядов. Почти убегает из душной оранжереи, стараясь не оглядываться. — Простите.       Дверь в гостиную запирается за ней с тихим скрипом, заботливо окутывая помещение успокаивающим полумраком. Прислонившись к прохладному дереву, Моргана делает несколько глубоких вдохов, наслаждаясь едва ощутимым запахом старого дерева и вишневыми нотками шлейфа собственного парфюма, разворачивается, опираясь на каменную стену и сползает вниз, устало закрыв глаза. Нить на шее беззвучно рвется.       Моргана слышит, как аккуратно дергается ручка и медленно приоткрывается дверь, разрезая тьму полоской желтоватого света, и напряженно скрещивает руки на груди.       — Люмос.       На стенах расплываются густые тени, омываемые мягкими голубыми волнами света. Лианна осторожно прикрывает за собой дверь и оглядывается — светло-рыжие локоны, разбросанные по спине, играют бледно-синими бликами, отчего Маколей становится похожей на лесную фею, несмотря на вызывающе короткое темно-синее платье. Лианна коллекционирует восхищенные взгляды, собирая их в шкатулке словно самые изысканные и дорогие украшения, смотрит всегда немного свысока, и держит сердце вырезанным из груди где-то в тайнике — так проще, и Моргана прекрасно её понимает, запирая свое в клетке на прочный замок. Маколей садится на мраморный пол рядом с ней.       — Все думаешь о том же? — осведомляется она, уставившись на фарфоровую статую богини Венеры, стоящую поодаль от них, и усмехается. — Жуткая безвкусица.       — Не хочу делать вид, будто ничего не случилось.       — Мы не знаем, что случилось, — обретая уверенность отчеканивает Лианна, напряжённо вглядываясь в лицо подруги тёмно-зелеными глазам.       — Ты правда так думаешь, или это позиция, которой придерживаются приличия ради все собравшиеся на сегодняшнем спектакле? Оставь. Наше мнение всё равно никто не спрашивал. — Переливы смеха Морганы нервно застывают в промерзлом воздух. — Лэнгдоны мертвы. Все до единого из их семьи, и теперь ещё одна волшебница пропала, а вокруг дома витает след тёмной магии. Разве это не странно? Скоро пойдём второй год как мы празднуем победу над Волдемортом, пока волшебники и магглы продолжают пропадать, а Министерство в это время сидит сложа руки.       — Кучка недобитых фанатиков — это не целая армия преданных сторонников, — тихо произносит Лианна куда-то в пустоту, ведь Моргана слишком увлечена собственными словами, чтобы слушать её.       — И я не понимаю, почему твой отец и «Ежедневный пророк» молчат, а в Визенгамоте под суд подводят всех чистокровных без разбора, вместо того чтобы искать виноватых. Всё это зашло уж слишком далеко, и ты это понимаешь.       Лианна долго молчит, подбирая нужные слова. Часовая стрелка настенных часов ползет к одиннадцати вечера, подгоняемая ритмичным стуком торопящейся секундной.       — Я не знаю, почему, Моргана, — отвлеченно рассуждает Маколей, нервно оправляя подол платья. — Хотелось бы мне помочь, но отец и слушать не будет — слишком боится, что главный редактор «Ежедневного пророка» — слишком слабая фигура в этой игре. Он боится, что его сместят. Короли делят власть.       — Брось, у нас один король — все это знают, но никто не говорит, — Моргана смеется ещё веселее и считает, загибая изящные пальчики левой руки, — тайна, страх и авторитет. Незатейливая формула власти, и Лафорг пользуется именно ею.       — Одной формулой не выиграть игру. Помнишь недавнюю речь Бланшарда: неважно, на какой позиции ты сейчас, главное — где ты окажешься через десять ходов; слово первого помощника Министра магии что-то, да значит.       — Слово человека без права голоса, — огорченно произносит Моргана.       — Пока что. Даже великие королевства падают, — Лианна нарочито резко поднимается на ноги, огненный всполох рыжих волос рассыпается по ключицам и спине. — Трансгрессируй домой и отдохни, никто и не заметит, — с напускной беспечностью настойчиво произносит Маколей, оборачивается и протягивает Моргане руку, но та остается неподвижной. Лианна отворачивается, склонив голову, и нервно дернув плечами, добавляет: — Завтра важный день.       Синий шарик света закатывается за закрывшуюся с тихим стуком дверь и меркнет. Моргана раздражённо взмахивает рукой — комнату озаряет тусклое пламя восковых свечей, опутывая паутиной теней вельветовые кресла и кованые книжные шкафы; старые семейные колдографии Лафоргов, галерея которых занимает целую стену, скованные коркой пыли минувшего времени, разглядывают Моргану как бездушный экспонат, мерзко хихикая и перешёптываясь, театрально прикрыв разрезы сгнивших ртов руками в белоснежных перчатках. Она смотрит в антикварное зеркало на свое отражение и висящий над плечом масляный портрет Джулианна, сжимая руку в кулак до онемения — краска на картине начинает бурлить и плавиться, уродливые кляксы глазниц на растекающемся лице издалека всё больше походят на пустые дыры в черепе полуразложившегося мертвеца, из которых крупными горошинами стекают слёзы, вязкие как смола.       Моргана опускает руку и быстрым шагом направляется к выходу, сосредотачивается, закрывает глаза — и оказывается в своей комнате, стоя посреди вороха разбросанных пергаментов и вслушиваясь в стук когтистых пальцев ветвей деревьев о кровлю крыши поместья. Настенные часы отбивают полночь, звеня точно церковные колокола.       Сдернув покрывало и одеяло с кровати, она швыряет их на пол и ложится на прохладные простыни, расстегивая ненавистные верхние пуговицы рубашки. Искаженные очертания предметов колышутся на потолке, таком высоком, что смотря на него дольше нескольких секунд можно почувствовать, как начинает кружиться голова и неприятно закладывает уши. Открытое настежь окно одиноко качается назад-вперед, скрипя в призрачной тишине.       — Море волнуется раз…       Над Морганой возвышаются длинные силуэты в великолепных праздничных нарядах — их руки безвольно болтаются вдоль туловища, шеи согнуты под неестественным углом. Один из них с торжественным видом протягивает к центру бокал — капля чего-то липкого стекает по щеке Морганы, падая на шею. «За Министерство Магии!», — произносит он гипнотическим баритоном, стоя во главе торжества. И остальные, зачарованные переливами его голоса, трепеща от благоговейного восторга восхищенно вторят как один: «За справедливость и закон!» и одновременно подносят свои бокалы к губам.       Моргана стоит поодаль и безмолвно наблюдает за происходящим.       Два короля — черный и белый, резные фигурки, облитые блестящей глазурью — стоят во главе торжества, облаченные в собственное превосходство над собравшимися пешками, точно в самый дорогой костюм, которому и в подметки не годятся вышитые серебром юбки знатных дам и запонки из драгоценных камней на пиджаках их кавалеров — звенящие пустышки, которые будут пылиться за ненадобностью в забытом ящике, рядом с несбывшимися мечтами о высоком положении в обществе низких моральных устоев. Но в этот вечер они все — рыцари и прекрасные дамы, и каждый из них верит в то, что часы никогда не пробьют двенадцать — карета не превратится в тыкву, а сказка никогда не закончится. Моргана видит страх в их, казалось бы, блеклых, почти бесцветных глазах и вздыхает: чудес не бывает, особенно в магическом мире. Впрочем, и она до конца не верит своим же словам — ведь она такая же лгунья, как и остальные собравшиеся в этом зале. Против собственной природы не пойдешь.       Лжёт ли Белый король, когда в который раз с вышитой атласными нитками улыбкой пожимает руку очередному министерскому вельможе, заверяя того в том, что для Министерства нет ничего ценнее, чем благополучие всей магической Англии, или просто так бесповоротно вжился в роль, что не замечает ничего вне спектакля – даже интриг, разворачивающихся прямо перед его носом? Моргана горделиво вскидывает подбородок, смотря не на своего отца, — нет, на мальчишку-семикурсника, чья колдография висит на доске почета Хогвартса, а фамилия отчеканена на Золотых кубках по квиддичу – когда же ты перестал отличать собственные честолюбивые желания, свойственные лишь безрассудной юности от требований реальности, уходя в иллюзорный мир вслед за первыми, папа?       — А кто же Чёрный король?       Моргана раздражённо прищуривается.       В окружении личной свиты Чёрный король устало цедит любезности с жадностью до слов, присущей лишь редким представителям обычно словоохотливой элиты подхалимов и глупцов — впрочем, чести ему это не делает, ведь и первых, и вторых давно стали считать наиболее благовоспитанными и почтенными людьми, а хуже того, кто раскидывает любезности, точно монеты, может быть только скупой, что не отдаст и сикля. И Моргана знает: чем меньше верховный чародей Визенгамота из себя представляет, тем больше мнит, держа в руках золотой меч и весы Фемиды, но в ненависти к чистокровным волшебникам, совсем позабыв про повязку. Джуллиан Лафорг. Бескровные губы сжимаются в тонкую полоску.       — Тебе нехорошо, Моргана?       Лучший друг обеспокоенно смотрит на неё, держа за обе руки. Моргана опускает взгляд на его пальцы, отмечая, какими синеватыми и исхудавшими они кажутся в полумраке банкетного зала, освещенного лишь несколькими заклинаниями. Она испуганно молчит, медленно пятясь назад.       — Чарли, что ты здесь делаешь? — вырываются хриплые слова откуда-то из центра грудной клетки. Моргана испуганно дергается и упирается спиной в стену, силясь вырваться из цепких рук Чарли. — Ты не должен быть здесь.       — Что? – Он беспечно улыбается, щуря хитрые, почти бесцветные глаза. – Почему ты так думаешь?       — Потому что ты умер несколько месяцев назад в Азкабане, дракклов ты идиот.       Моргана просыпается и громко всхлипывает, обнимая подушку. Судорожно пытается стереть с лица слёзы рукавом белой рубашки, пачкая манжеты черными пятнами, расплывающимися по ткани точно тонкое кружево паутины. Смотрит в окно — безбрежная синева последней летней ночи, усеянной мириадами мелькающих звезд, неторопливо поглощала всё вокруг — усадьбы и дома в деревушке погружались в забвение один за другим, когда желтый теплый свет в окнах гас, беспокойно улетали птицы, и только костлявая ветвь засохшего дуба неустанно стучала по крыше поместья.       — Салазар бы меня побрал! — вскрикивает Моргана, приложив ледяные пальцы к горячим от жара щекам.       Мучаясь от нестерпимой жажды, она спускается по скрипучей лестнице, накинув поверх рубашки тонкий свитер, и держится за резные металлические перила, потому что боится упасть — не доверяет собственному предательски слабому телу, которое сантиметр за сантиметром пронизывает раздражающая беспомощность. В голове вереницей кружатся неясные, запутанные мысли. Обрывки снов наплывают на явь, вертятся перед глазами пугающими картинами прошлого.       — Не хочешь выпить? — даже не смотря на сестру, Теодор, по-хозяйски раскинувшись в кресле, протягивает ей граненый стакан, в котором языками пламени переливается нечто, отдаленно напоминающее по цвету огневиски. — Это Огден, — удрученно произносит он, — не будь же ты такой привередливой.       Моргана берет стакан за самый край и устраивается на диване, подобрав под себя колени; делает большой глоток и замирает, невидящим взглядом сверля стену и бездумно декларируя про себя первые пришедшие на ум строчки:

Но скажи мне: в царстве тьмы, где ночь всегда, Как ты звался, гордый Ворон, там, где ночь царит всегда?» Молвил Ворон: «Никогда».

      — Мерлина ради, Моргана, ты серьёзно превратила Огден в воду? Кощунство.       Моргана все ещё молчит: бледная и неподвижная, ярко-синими стекляшками глаз смотрит на брата, будто не понимая, о чем он говорит. Наконец, отложив чтение и стуча пальцами по твердой обложке книги, Теодор поворачивается в её сторону.       — Отец был не очень обрадован твоим внезапным исчезновением, — констатирует он скорее с усмешкой, нежели упреком в голосе.       — Учусь у лучших, — язвит Моргана, приподняв уголки губ в улыбке, и делает несколько маленьких глотков из стакана.       — Не сильно обольщайся, сестрёнка: до меня тебе ещё далековато, — с притворным сочувствием произносит Теодор, наливая себе огневиски. Кудрявая прядь тёмных волос падает на его высокий лоб, скрывая тянущийся по нему глубокий шрам – нижняя его часть, пересекающая поблескивающий в полумраке левый глаз с неестественного ярко-красного цвета радужкой – змейкой извивается до середины скулы.       — И что отец сказал?       — Что-то про безответственность и разочарование. Может быть, я не особо и слушал. Но, вероятно, он сказал бы что-то такое.       — Разочаровываться ему хоть иногда полезно.       Моргана усмехается: говоря начистоту, Теодор никогда никого не слушал, да и толком ни с кем не разговаривал, оттого голос его стал отрешенным и потусторонним, и даже когда он напрямую обращался к собеседнику, тому становилось жутко от странного чувства, что на самом деле беседу ведут не с ним.       Тео щурится, смотря куда-то сквозь сестру, достает из кармана пиджака пачку сигарет и медленно закуривает: запах табака расползается по гостиной, неприятно щекоча горло.       — И почему ты не идешь спать? — осведомляется Моргана, натягивая рукава свитера на побелевшие от холода костяшки пальцев.       — А ты?       — Сколько времени? Двенадцать? — сыплет риторическими вопросами, разыгрывая беспечность. Ей не до разговоров по душам между братом и сестрой, тем более, об изнуряющих ночных кошмарах. — Даже ребенком я не засыпала столь рано, — оборачивается на брата, настойчиво глядя на него. — Твоя очередь.       — Я жду кое-кого, — отрешенно отвечает Теодор, делая долгую затяжку.       — Довольно поздний час для дружеских визитов, не находишь?       — Ошибаешься.       — И кого же мы ждём?       — Слишком много вопросов, — Тео смеется, наклонившись к сестре и щёлкая её по носу. — Потерпи и узнаешь.       — Мне не по душе твои сюрпризы, Тео. Особенно когда они заканчиваются как в прошлый раз — выговором всему факультету за пьяное скандирование Шекспира с башни Рэйвенкло в ночь перед экзаменами. — Моргана устало облокачивается на спинку кресла, перекидывая волосы на одно плечо. Черные кудри, точно в сеть, ловят тёплые переливы тусклого света, словно маленьких светящихся золотых рыбок, плещущихся в ночном ручье.       Теодор отворачивается, всем своим видом давая понять, что разговор окончен и Моргана не пытается стереть несвоевременно поставленную точку, вместо того всё глубже погружаясь в гипнотический хаос собственных пустых мыслей, изнуряющих своей бессмысленностью и навязчивостью. От выпитого огневиски немного кружится голова. Будто через толщу воды Моргана слышит тихий стук в дверь, вздрагивая от неожиданности.       — Не смей говорить мне, что ты забыла, как трансгрессировать, — чересчур драматичным тоном радостно восклицает Теодор. По недовольному скрипу ножек кресла о каменный пол и раздающемуся эху от шагов, Моргана понимает, что он пошел навстречу полуночному гостю. — Ни под каким предлогом не соглашусь снова учить тебя.       — И я очень рада тебя видеть Теодор, — слыша знакомый голос Моргана не верит, что это не очередная игра воображения, поэтому лишь сильнее кутается в свитер, прячась от сквозняка, что вошёл в гостиную через открытую парадную дверь и теперь широким шагом разгуливал по ней, пробираясь во все сокрытые полумраком уголки. — Знаешь, я понятия не имею, о каких уроках трансгрессии ты говоришь, зато прекрасно помню эту дракклову дверь. Я ударилась об её угол в детстве и рассекла лоб. Твоя мама обработала рану чем-то ярко-зелёным, хотя я тогда уже научилась варить рябиновый отвар — правда также посредственно, как у меня по сей день получаются целительные зелья — и Леви целый год после этого шутил, называя меня «болотной» ведьмой. Ты тогда пообещал больше никогда не разговаривать с Ноттом, чтобы мне не было так обидно.       — Ну что же, Лета, ты помнишь наши имена, а значит всё уже не настолько плохо, как я думал.       Наваждение окончательно рассеивается, когда Моргана понимает, что всё происходящее ей вовсе не грезится — хотя сердце боязливо стучит от гнетущего предчувствия обратного — но тем не менее, она резко поднимается и бежит в прихожую, где рядом с братом стоит маленькая фигурка в тёмной мантии с раскиданными по плечам серебряными волосами, спутанными поднявшимся под вечер ветром, и звонко смеется.       — Добро пожаловать домой, Эйвери, — торжественно произносит Тео, когда обнимая друга детства после столь долгой разлуки, Моргана понимает, что впервые за долгое время позволяет себе расплакаться, как в детстве, давясь слезами и улыбаясь через них, точно ребенок, который вдруг, спустя месяцы, случайно нашел любимую потерянную игрушку, и тихо добавляет:       — Было тяжело без тебя.