Нечего терять

Вновь заснул без задних ног, проснулся, потом поспал ещё часик и снова в бой. Благо, что сегодня на работе был выходной. Приходилось постоянно проветривать комнату, следить за общим состоянием тёмноволосого, а потом, уже ближе к обеду, я как соскочил с места, как вылетел пулей из квартиры, впопыхах чуть не забыв закрыть её на ключ, как полетел к метро, потом на остановку и до дома Щербакова. Влетел к нему в квартиру, у обоих глаза красные, бешеные, все на нервах: и я, и он. - Ты где шлялся? - перепуганным голосом вскрикнул Андрей. Он подбежал ко мне, крепко обняв меня и подёргав за уши. - Где ты шлялся? - Брат, подожди. - запыхавшись, прошептал я, облокотившись на стену и медленно присев на пуф. - У Руднёва весь вечер и ночь был. Лихорадит его, а я совсем позабыл, что ты сегодня уезжаешь. - Дурья ты башка, и на кого я бы твои вещи оставил? Уж мой-то номер знаешь, хоть бы позвонил, предупредил меня, да я бы сам к вам примчался, помог бы. - его лицо стало расстроенным, хмурым, побелевшим, задорные нотки в голосе исчезли, мы оба поникли и, опустив головы, стыдливо молчали. - Ладно, поешь давай, сумку возьми и беги к Федьке. Я сам месяц назад с температурой лежал, литра по три воды за день выпивал, таблетками напичкал себя. Здоровье с этим климатом легко подорвать. Я молча встал, уйдя на кухню и сев на тот табурет, где почти месяц назад сидел высокорослый и такой волевой морячок. Мы с товарищем быстро доели вчерашний суп, выпили по рюмке водки, а потом Андрей достал из холодильника грамм двести клюквы в плошке и буквально наказал мне регулярно давать Фёдору морс из неё. - Ты меня прости, Андрюх, видно от маминых болячек у меня привычка такая - лечить людей. - обнимая светловолосого, сказал я. Тот по-Щербаковски захохотал, похлопав меня по плечу и на душе сразу как-то легче стало, теплее. - Ну, побегу я обратно, наверно. Ты Людку от моего лица и от лица всей моей семьи поздравь, а Кнопке скажи, что дядя Ярослав приедет, если она плохо себя будет вести, и её съест! - Ой, ну болтун ты такой, болтунишка. Уж не знаю, какая там Кнопка, но передам, и Люду поздравлю тоже, мужа её, выпью за тебя на празднике и даже станцую. - Смотри пол не проломи своими плясками. - обувшись и схватив сумку, попросил я, вновь доведя товарища до хохота. - Насчёт пола на знаю, а за сохранность потолка ручаюсь! Так мы и вывалились на площадку, заобнимались оба, загоготали и, обменявшись парой последних слов, побежали своими дорогами. К Фёдору я вернулся почти через три часа, застав его медленно идущим к туалету. Его большое тело казалось таким слабым и бесчувственным, ноги не шагали, а словно волочились за ним, лающий кашель разбил тишину на несколько секунд и голубоглазый тут же повернулся в мою сторону, отреагировав на захлопнувшуюся дверь. Я бросил сумку и кинулся к нему, подхватывая под влажные тяжёлые руки. А его глаза... Увидев их, мне на секунду захотелось пасть перед Руднёвым на колени, сколько же боли и стыда было в этом красноватом взгляде. Я довёл его до уборной, - а может в его доме принято говорить "гальюн", - сам же прошёл в гостиную, бегло осмотрев её и начав убирать вещи в шкафы, книги на полки, газеты поравнее складывать на столе. Ужасно хотелось проветрить квартиру, чтобы избавить её от спёртого запаха, который всё это время меня беспокоил, но за окном поднялся сильный ветер и я был обеспокоен тем, что вместо профилактического проветривания я устрою здесь морозильную камеру. Однако, пока моряк был вне своих покоев, я распахнул там окно и съежился, вспоминая те недалёкие краснодарские деньки, когда о таком ледяном ветре мы могли только мечтать. В квартире вновь раздались тяжёлые шаги, я обернулся и на мои плечи тут же послушно легла плотная тужурка. Фёдор молча отошёл к кровати, плюхнулся на неё и схватился руками за голову, обречённо вздохнув. Он оказался совершенно маленьким взрослым, пустившим на самотёк не только своё здоровье, но и всю жизнь. Я сел рядышком, положив холодную ладонь на широкое плечо. - Что же вы так мучаетесь? - взявшись пальцами за воротник, поинтересовался я. Мужчина посмотрел на меня сквозь пальцы и начал как-то натужно говорить. - Понимаете, Ярослав... Всю жизнь убил на флот, горбачусь там, как собака, как лошадь. Вот сколько мне лет по-вашему? - он говорил медленно, делая небольшие паузы между словами и смотря через чистое окно на улицу. Я слегка наклонился вперёд, посмотрев на измученное лицо Руднёва, всё равно выражающее в себе силу и дисциплину. - На вид не больше тридцати, а по некоторым вашим поступкам и того двадцать. - я видел, как ровный лоб вновь покрывается маленькими каплями пота. Пришлось уложить обеспокоенного Руднёва на кровать, а самому пойти закрывать форточку, продолжая слушать его речь. - Мне тридцать пять лет. Среди волн и ветров забываешь о старости, будь мне даже сорок с лишним, я бы всё равно прыгал по палубе, как мальчик, но на суше был бы дядей, а для кого-то уже и стариком. Но, знаете, разбиваться о скалы, понимая, что дома о тебе никто не думает и вспоминать не станет, очень больно. Вот года два назад был в плавание и к нам за ночь приблизился иностранный военный корабль, а тогда политическая ситуация была напряжённая, все были взвинченные, у нас на борту и оружия особо не было. Мужики собрались в кубрике и как начали кричать, даже стали к войне готовиться. У всех на губах было: "За Отечество, за семью и жену", какой-то молодой пацан начал обсуждать то, как на берегу его ждёт невеста, и все подхватили разговор... - долгий монолог прервался на минуту. Голубые глаза наполнились слезами, которые мужчина легко сдержал, закрыв лицо руками, а после снова продолжил говорить, - А я лежал на своей койке, отвернувшись лицом к стене и, также закрывая его руками, ронял скупые слёзы - меня на берегу никто не ждёт. Я резко обернулся, придерживая пальцами плотную ткань. И его голос дрожал, и мои губы тоже дрожали. Я знал это чувство, это пожирающее в душе одиночество, когда ты жертвуешь собой и завтра для тебя может стать последним, а дома тишина, никто не гордится тобой, ведь ты не герой и даже не злодей. Своими широкими шагами я быстро очутился подле жёсткой кровати, присев по-вчерашнему на её край и с серьёзной гордостью прожигая Фёдора взглядом. Тот повернулся набок. Молча. Его тело не тряслось, руки не теребили нервно ткань, глаза не прятали страдание и даже дыхание было относительно ровным - всё было таким, словно этого разговора не было и в голове у него не прокручивались воспоминания тех времён. Я был поражён. Какая-то невидимая сила пронзила моё сердце, образовав в нём ещё один металлический стержень, я весь пропитался надеждой, стремлением к заботе, пониманием и мощью. - Фёдор Романович, а давайте я буду ждать вас. - повернувшись к нему спиной и оперевшись руками на матрац, улыбнулся я. Лёгкость наполнила душу. Я смотрел на потолок через приоткрытые глаза и фантазировал, всё представлял себе смешные картинки, заменяя ими своё прошлое. Моряк долго молчал и я молчал ему в ответ. - А вы правда на гитаре играете? - Правда. - кратко ответил мужчина. Я встал с кровати, прошёлся по комнате, ловя на себе следящий взгляд. - Вам долго придётся ждать, если я уйду в рейс. - Можно и подождать, если есть чего ждать. - усмехнулся я и исчез в коридоре, прикрывая дверь в спальню Фёдора. По затылку пробежал холодок, руки ласково скользнули по ровной стене и я отправился в гостиную, чтобы продолжить прибираться там. Дело было не сложное, ещё и немного выполненное мною ранее. Пока убирался, заметил, что аккуратней всего была сложена форма Руднёва, все эти рубашки, брюки, старая фланка аккуратно разместилась на полке вместе с воротником, а уж пара невзрачных свитеров, простое пальтишко, даже джинсы тут были, бельё и всё в этом духе лежали как-то небрежно, всё в одном месте. Я раздражённо вздохнул, уложил чужие вещи чуть аккуратней и закрыл шкаф. Не нравилось мне так хозяйничать у кого-то дома, но если я брался за уборку, то делал её так, что придраться потом к чему-то было трудно. С детства привык доводить начатое до конца, ещё отец меня к этому приучивал (даже не мать!), из года в год повторяя одни и те же фразы. Не имел я права делать шаг назад. Через пару часов квартира блестела. Я проверил моряка, вновь дал ему таблетку парацетамола и поспешил избавиться от целого пакета мусора. Жизнь постепенно налаживалась и возвращалась в своё тихое русло. Клюквенный морс, таблетки, обтирания, частые проветривания и мой зоркий глаз привели к тому, что уже к вечеру Фёдор Романович вальяжно разгуливал по квартире, бесконечно благодаря меня за заботу, и даже предложил мне пожить у него, пока мои дела с жилплощадью до конца не решатся. - Это ж я теперь к какой должности приравниваюсь? Мать моряка? - шутливо спросил я у тёмноволосого, поднося ему очередной стакан морса. - Но-но! До мамы вам ещё далековато, уж так и быть, будете моей подружкой. - задорно ответил мужчина, шмыгнув носом и поднеся стакан к пересохшим губам. - А вообще, Ярослав, давайте перейдём-с на ты. - А давайте.