Нечего терять

Я проснулся посреди ночи. За окном было значительно темнее, чем в то время, когда я возвращался домой, но город всё равно казался светлым, будто только начинающим засыпать. Походив немного по своей крошечной комнатке, я осознал, что найти жильё в Петербурге за один ничтожный день сложно, может даже и не возможно. Хозяева порой так задирают цены за свои жилища, что хочется вскрикнуть от возмущения и ударить кулаком по столу, но ничего с этим поделать нельзя. Я подошёл к окну, распахнул его и, присев на подоконник, принялся курить, выглядывая на улицу и наблюдая за целующейся на скамейке парочкой. Они заметили меня и, смущённо отвернувшись друг от друга, быстро вскочили с места и побежали со двора. Я продолжал сидеть на подоконнике, пока не докурил сигарету. В голове родился ужасный план, который я с одной стороны меньше всего хотел воплощать в жизнь, а с другой стороны такие мечтания могли бы сделать жизнь другого чуточку лучше. Внезапно подул холодный ветер, пронзив меня до костей и заставив закрыть окно, вернувшись под одеяло. Я решил, что завтра же узнаю у Андрея точное время отъезда и созвонюсь с Фёдором. С самого начала он показался мне каким-то странным человеком, но очень стойким, таким волевым, что любые трудности ему нипочём и я сам не в состоянии понять, неужели одиночество может сломить его? Несомненно, мне было приятно говорить с ним, каждая минута в его обществе равнялась мгновению и разговоры, в каком бы тоне они не проходили, всегда казались мне душевными. *** Утром я по-быстрому сложил вещи в свою сумку, оставил её у двери своей временной комнатушки, а сам поспешил к Андрею, дабы узнать точную дату и время его отъезда. Он ужасно спешил на работу, проговорил что-то поспешно и хотел уже убежать, но я спохватился и притормозил его буквально в дверях, спросив номер Руднёва. Когда же эти шесть цифр стали мне известны, я бросился к телефону, скорее набирая номер и ожидая ответа. Два гудка, три, четыре и всё ещё тишина. Только решил положить трубку, как из неё раздался громкий мужской голос, на который я с радостью откликнулся не менее громко. — Алло? — выкрикнул Фёдор с неким раздражением в голосе, но меня захлестнуло незыблемое счастье, я тут же ответил мужчине, начиная излагать цель своего звонка. — Алло, Фёдор. Фёдор, здравствуйте! Мы можем сегодня с вами встретиться? — Что-то случилось? — его голос стал обеспокоенным и вкрадчивым, я был польщен тем, что практически незнакомый человек беспокоится обо мне. — Надеюсь, что пока что нет. — Во сколько вы придёте? — Ждите меня ближе к семи вечера и простите за такое раннее беспокойство. — разговор был очень коротким, но вполне информативным. Мы с моряком учтиво попрощались и я поспешил на подработку. За сегодняшний день мне нужно многое осмыслить, истолковать и связать между собой. Какая-то часть моего тела кричала, что я всё делаю не так и должен немедленно найти другой выход, использовать тот вариант, который я оставил на крайний случай. Я настойчиво решил, что не могу изменить свои планы, а пока что нельзя зацикливаться на таких мыслях, нужно работать и ещё раз работать. День был суетливым. Я устроился официантом в приличное заведение, постоянно носился по залу, мило улыбался каждому клиенту и поглядывал на время, чтобы не упустить час, когда закончится моя смена. Рабочий день здесь начинался с девяти, а в пять приходил мой сменщик и я спокойно уходил домой, порой возвращаясь туда пешком. Сегодня всё было иначе… Какое-то странное чувство охватило меня ближе к вечеру, я ощутил беспокойство сначала спиной, а потом и всем телом. Часа в четыре увидел своё отражение в зеркале и ужаснулся, хоть и выглядел нелепо: лицо было бледным, с каким-то лёгким оттенком тревожности, глаза пустые и несчастные, губы едва шевелились и порозовели, только брови были по-смешному растрёпаны. Сегодня я не пошёл домой после смены. Незнакомое чувство держалось во мне чуть ли не целый день и я стремительно выбежал на улицу, когда пришёл другой официант, потрепав меня по голове и сказав, что выгляжу я сегодня хуже трупа невесты. Работал я возле Балтийского вокзала и, в принципе, мог дойти до нужного мне адреса пешком, хоть погода и менялась чуть ли не каждые два часа. Ранее я всегда ходил гулять, когда чувствовал на душе какой-то невыносимый груз, считая, что проветривание мозгов дело благое. И вот я шёл, шёл и ещё раз шёл. У меня была стремительная и быстрая походка с широким шагом, я всегда словно летел над землёй, если мне нужно было прийти куда-то к определённому времени или спешить, во время прогулки я всё равно широко шагал, но скорость была маленькой, всё было таким неторопливым и мягким. Собственно, сейчас мне казалось это не таким важным, я буквально бежал к дому Фёдора, подгоняемый живым чувством в груди. Через тридцать минут я миновал Громовское кладбище, пролетев мимо него буквально пулей. У меня всю жизнь было мало страхов, я даже пауков не боюсь, но вот почему-то именно кладбища вызывают у меня мурашки по всему телу, заставляют начать переживать и такое горькое, тяжёлое и мучительное ощущение начинает распространяться в горле и груди, хочется его выкинуть, да не могу… Возможно это моя память так даёт понять, что я человек и всё ещё живой, а может я так плачу за свои грехи. Я горько пожалел о том, что решил пойти к Руднёву пешком. Ноги начали гудеть, над городом сгустились тучи и, казалось, что с минуты на минуту пойдёт дождь. Я шёл по дороге, которая постепенно перешла на мост. Она была длинной и я не видел даже её края, медленно идя по тротуару. Ни одного человека рядом не было, видимо я один такой идиот, который решил в открытую разгуливать в подобных местах. Но вот постепенно мост закончился, приведя меня к какому-то невзрачному району, больше похожему на промзону. Я подошёл к бетонному забору, облокотился на него и устало вздохнул, устремляя взгляд свой в небо. Пара дождевых капель буквально окропили мой лоб, стекли по нему вниз, втекая в глаза и заставляя меня резко зажмуриться, вновь ускоряя шаг. Дорога эта была ужасной! В конце концов, я не вытерпел и спросил у какой-то прелестной ухоженной женщины то, как можно из этого кошмара выехать к Московскому проспекту. Та покосилась на меня с доброй улыбкой, доходчиво объяснила путь и пошла своей дорогой, а я побежал ловить маршрутку, разминувшись с одной из них буквально на пару мгновений. И вот наконец я у дверей: руки врозь, сам валюсь с ног и, конечно, я пообещал Руднёву прийти ближе к семи, а сам опоздал, за что последнюю пару минут бичевал себя, не решаясь постучать в дверь. Вдруг из квартиры напротив вышла маленькая бабулька в круглых очках, но видно, что ещё проворная и внимательная, она подошла ко мне, аккуратно взяв за рукав куртки. — Вы, стало бы, к Фёдору Романовичу пришли? — она вкрадчиво посмотрела на меня, говоря со мной в очень ласковом и располагающем к себе тоне. — Он предупредил меня, что к нему должен прийти молодой человек часов так в семь. — Да-да, всё верно. — повернувшись к ней, тихо ответил я. Круглые очки плотно сидели на горбатом носу, а морщинистые ладони протянули мне ключ, вложив его в мои руки. — И давно Фёдор вас предупредил о моём приходе? — Ну-с, часа так четыре назад. Пришёл ко мне весь бледный, лица на нём не было, на плечах отцовский китель накинут, сам еле стоит. Уж подумала, чай поди опять напился после плавания, это ж у него традиция такая, а потом, вот знаете, он ушёл и я вспомнила, что не пахло спиртом-то. — бабушка подтолкнула меня к его двери, я живо развернулся, затем вставил ключ и со щелчками открыл замок. С некой опаской мы заглянули внутрь, а там тишина. — Батюшки, что же творится! И как же я, дура старая, сразу не поняла, что с нашим Фёдором Романовичем беда. — Спасибо, дальше я сам. — доставая из замочной скважины ключ и чуть ли не кланяясь соседке Руднёва, протараторил я, захлопнув дверь и побежав по всем комнатам. Хозяин квартиры нашёлся не с первого раза, но быстро — лежал в своей спальне, едва прикрывшись одеялом, грудь его медленно поднималась, кожа была розоватой, лоб блестел, а в руках был сборник стихов Есенина. Во всей квартире было холодно, как среди ледников, и только здесь стены словно накалились, нагревая абсолютно всё. Я подбежал к тёмноволосому, прикоснувшись к нему прохладными руками и накрыв одеялом. — И впрямь дура старая. — проговорил я, подбегая к окну и приоткрывая форточку, а затем помчался в гостиную, едва найдя под завалами вещей телефон, чтобы вызвать изнемогающему моряку врача. Нашего Фёдора Романовича одолела лихорадка. *** Я ни на секунду не отходил от тёмноволосого. Комната проветрилась, но стоило мне закрыть форточку, как уже через десять минут всё начало возвращаться на круги своя. Фёдор проснулся, но было видно, что не совсем понимал происходящего вокруг. Я подносил ему воду и тот послушно выпивал её, попутно извиняясь за свой «неимоверно жалкий и неприсущий моряку вид». Через какое-то время в дверь постучался какой-то полноватый мужчина. Я с опаской открыл ему и мы туповато смотрели друг на друга какое-то время, потом он молча вошёл в квартиру и, словно зная здесь всё, вошёл в спальню к Руднёву. Я тихо шмыгнул за ним, вопросительно разведя руками и смотря на незнакомца. Тот подошёл к моряку, потрогал его лоб, навис над ним и что-то пробурчал под нос, подкручивая густые усы. — Видок у тебя ужасный. — с тёплой усмешкой произнёс мужчина. Когда же голубоглазый чуть ли не соскочил с кровати, чтобы поприветствовать его, тот схватил Фёдора за плечи и усадил на кровать, покосившись на меня. — Виктор Орлов, старший помощник командира. А вы, стало быть?.. — А я просто Ярослав Кутиков. — пискнул я, обойдя кровать и, немного пододвинув старпома, принялся также смотреть на Руднёва. — Как видите, вы невовремя, у Фёдора Романовича лихорадка. — Я вижу, что не светский раут с дамой в красном. — огрызнулся Орлов. Я был в лёгком напряжении и постепенно выходил из себя из-за его язвительных фразочек и самоуверенности. Темноволосый всё пытался что-то сказать, вставить и свои пять копеек, но мы со старпомом никак не могли уняться. Говорили на протяжении нескольких минут и вдруг тот похлопал меня по плечу, извинился и наконец обратился к сослуживцу. — Я пришлю тебе врача нашего, он напишет справочку-бумажечку, чтобы ты неделю бока отлёживал дома. — Виктор улыбнулся, ещё раз потрогав свои усы и повернувшись ко мне, протягивая большую волосатую руку для рукопожатия. Я протянул свою в ответ, мы по-дружески распрощались и, когда мужчина был уже в дверях, он резко вспомнил о чем-то важном, приказал мне стоять на месте и побежал к моряку, хлопнув дверью в его комнату. Не знаю о чём они говорили там аж на протяжении пяти минут, но служаки были весьма насторожены после этого разговора. Через час пришёл врач, он выпроводил меня из комнаты и я от безделья своего сел на кухне, закинув одну ногу на другую и начав ею трясти. Вмиг перед глазами появились картинки, сотни разных чёрно-белых картинок, которые я когда-то видел собственными глазами, мог пощупать и вдохнуть. На одной из них была моя мать, которую я целую в лоб, поправляя упавший с её плеча плед. На другой — когда-то любимая девушка, собирающая в подол платья яблоки, а на следующей маленькая площадь с тремя девятиэтажками, на одной из них я сидел часами, смотрел на немой зловещий закат, потом вниз и жмурил глаза. Было ещё и воспоминание, как мы с Щербиной бежали по одинокой улице с тяжёлым грузом, боясь даже парой слов обмолвиться, чтобы не потревожить городок. — Молодой человек, присматривайте за больным и каждые четыре часа давайте ему по таблетке парацетамола, так на протяжении трёх дней. И пусть он пьёт, пьёт и пьёт. — с лёгкой картавостью выдал врач, поправив очки и галстук, а после с превеликой серьёзностью добавил, — Воду, конечно же. До свидания. Я поднялся, чтобы проводить его. Только врач открыл дверь в парадную, как его по макушке тростью огрела та сухая старушонка, которую мы с Фёдором встретили в тот раз. Она завопила, что это не дом, а проходной двор, очкастый тут же сгорбился весь, заизвинялся и застучал каблуками, сбегая вниз по лестнице. Я же, еле сдерживая хохот, закрыл за ним дверь, вернувшись к Руднёву в спальню. Тот вновь лежал на своей кровати, бездумно смотря в мою сторону и вздыхая. Я подошёл к нему поближе, а он буквально вёл меня по комнате своими глазами. Его короткие ресницы то прикрывали глаза, то приоткрывали и так легко взмахивали. — Где аптечку храните? — остановившись посреди комнаты, поинтересовался я. — На кухне, где-то в шкафах поищите. — отуманенные глаза продолжали смотреть на меня, после немного прикрылись и Фёдор тут же прошептал что-то невнятное, едва шевеля губами. В какой-то степени я мог назвать себя домашним доктором — мать моя часто болела и до моих переездов я был вынужден лечить её по всяким медицинским книжкам, советам врачей и с помощью народной медицины, так что я своего рода самоучка с набитой рукой на ОРВИ/ОРЗ, лихорадку, ангину и насморк. Я ушёл на кухню, порылся на полках и нашёл большое скопление лекарств, бинтов, шприцов и ваты, видно, что человек готов ко всему с таким-то наборчиком. Так я и начал лечить недомогающего, соблюдая указания врача и уже выученную мной инструкцию. Я посмотрел на полы, провёл рукой по книжной полке и чистоплюй во мне разорвался на маленькие осколки, когда на пальцах у меня оказался толстый слой пыли. Видно уборку в этом доме не жалуют, а может просто времени на неё не было. Впереди были очередные суетливые часы и хлопоты. Вновь сижу у постели «морской души», регулярно проветриваю комнату, постоянно грею воду и заставляю Руднёва пить, обтираю его влажным полотенцем, а ещё пришлось заменить плотное одеяло чем-то более тонким, чтобы не создавать «парилку». Многие ошибочно думают, что если закутаются в сотню тканей и от этого пропотеют, то им станет легче, но я же по личному опыту знаю, что это не совсем верная тактика. За окном всё ещё было светло. Впервые я так набегался за день, что просто валился с ног, едва переходя из комнаты в комнату. Фёдор много спал, но иногда внезапно просыпался, когда я прикасался к нему, чтобы проверить температуру или убрать пот, изредка он говорил мне что-то несвязное, а я со всем соглашался, не понимая и половины того, что было сказано. Комната пропиталась приятной прохладой, я вновь дал голубоглазому таблетку и, присев на край его кровати, совсем покосился и плюхнулся телом своим на вполне жестковатый матрац, подложив руку под голову и тут же задремав.