Нечего терять

И мы, конечно, молча сидели до посинения, пока я не откусил морковь. Свежая, сочная такая, хрустящая и безупречная. Этого мне хватало сполна в Краснодаре, но это же я потерял почти за месяц жизни в Питере. Питер выкачивает из тебя яркие цвета, но он же дарит тебе что-то новое. Мне вот, например, он подарил Фёдора. Я люблю Питер, иначе и не вернулся бы сюда никогда, но порой этот город развивает у меня ненависть к себе. Я дёргаю себя за маленькие ниточки в потрёпанной груди и понимаю, что всё так бесследно исчезло, так коварно оставило меня одного и вот теперь я на кухне так нелепо проболтался, хотя почти семь лет таил всё это в чертогах своей памяти. Время остановилось, я выпал из реальности и размышлял, поджав колени к груди. А может зря я всё это затеял? Я вот не люблю лжецов, но сейчас чуть ли не каждый день обманываю себя и других, пытаясь притвориться другим человеком. Я делаю правильно? А может я сам себя травмирую этим? Тусклые стены кухни сжимали виски, гул в затылке нарастал, я слышал белый шум в ушах и был готов закричать, вспоминая о своей лёгкой контузии, которая меня уже почти не беспокоит, правда больно напоминает о себе, когда вокруг меня всё ужасно шумит и гремит. Я мирно сидел, сжимая рукой ткань рубашки. Я должен ему обо всём рассказать. Должен, но не могу. — Когда я был маленьким, я хотел стать лётчиком. Мне тоже хотелось иметь свои крылья, парить среди облаков. Мой папа подхватывал меня на руки и кружил, а я «летал», раскинув руки в стороны. Мы с ним были даже чем-то большим, чем сын и отец, ну-с, лучшими друзьями были. Я рос, крепчал, становился эдаким современным богатырём и вот меня отправили служить на флот, а потом я поступил в морскую академию. Меня прокляла моя мать, обматерила, она била меня по груди и лицу, а потом отдала мне ключи от этой квартиры и сказала, что не хочет, чтобы такая сволочь была рядом с ней. Она назвала меня сволочью и я ушёл, но я люблю её так же, как её любил папа. Тебе не нужно быть или стараться быть хорошим, чтобы понравиться мне. Моряки подписывают договоры с дьяволами, уходя в свой первый рейс, чтобы всегда возвращаться живыми и здоровыми в родной порт. Мы такие же пираты, а настоящего пирата ничем не напугать. — внезапно заговорил Фёдор. Его широкие плечи расправились, показывая мне всё мужество и изящность рельефного тела. Руднёв и правда может называться современным богатырём, хотя бы из-за своей внешности и того, как он легко вскидывает на свои плечи людей. Эх, были бы у меня такие силы, когда я был вынужден разгружать газель с арбузами. — Где же твой попугай и глаз с повязкой? — с усмешкой спросил я, покосившись на мужчину. — Попугай где? Так вот, сидит напротив. — прикрыв глаз рукой и толкнув меня в плечо, серьёзно ответил Фёдор. Я скрючился, помахав руками, будто это маленькие крылья. — Ой какой! Ну-ка, голос подай. — Попка дурак! Попка дурак! — весело вскрикнул я, хотя более это было похоже на кудахтанье. Мы рассмеялись, да так сильно, что моряк чуть по полу со смеха не начал кататься, а я всё продолжал махать руками, вскрикивать что-то писклявым голосом. За окном подул сильный ветер, растрясший оконные рамы. Я испуганно подскочил от резких звуков и ко мне тут же подбежал Фёдор, непонимающе взяв меня под локти и заглянув в мои глаза. — Что такое? — озабоченно спросил он, положив горячую ладонь на моё плечо. Сколько раз я слышал этот треск, но всё равно так неспокойно становится на душе. — Слышишь, как ветер стучится в окно? — прошептал я. Голубоглазый крепко прижал меня к своей груди, поглаживая ладонью по голове и плечам. Внутри была душевная борьба, в самой глубине сердца зарождалось что-то новое и вовсе не страшное. Ветер бился в окно и моряк прижимал меня к себе. Я утопал. Утопал в беспомощности и его тепле. — Разве это не замечательно? — подумал я, улыбнувшись уголками губ. — Разве он не считает меня слабым сейчас? Хорошо иль плохо ли это? Так и должно быть, что он — сильный, а я — слабак? Разве не об этом мечтают мужчины? Неужели в наше время им не хочется быть для кого-то героем, делая такие маленькие, но приятные вещи? Я и сам не заметил, как Фёдор увёл меня в другую комнату, усаживая на диван. Я таял в его руках, расплываясь в блаженной улыбке, и мне казалось, что сейчас я наконец счастлив. Счастлив от того, что другой человек так улыбается мне в ответ, так касается меня и ухаживает. Пусть это и вызовет ненависть общества, но мне кажется, что с Руднёвым моя жизнь не такая, что с ним я будто в параллельном мире, где нет корысти и эгоизма. Он замечательный человек. — Фёдор… Фёдор, а ты?.. — драматично взмахнув рукой, выдохнул я. Мужчина внезапно схватил мою руку, метаясь взглядом между мной и телефоном. — Ты… — Что? Ярик, что такое? — он хорошенько тряхнул меня за плечи и тут я не выдержал, рассмеялся так, что сидеть не мог. — Ты «Яблочко» танцевать умеешь? — сквозь смех поинтересовался я, посмотрев на виднеющуюся в шкафу форму. Видели бы вы лицо Фёдора в эту секунду: непонимающее, опешившее, немного сердитое и напуганное, всё такое напряжённое и готовое уже вызвать мне врача или врезать хорошенько пару раз, чтоб неповадно было. — Нет, а что? — неловко и даже смущённо ответил он, присев рядом и вполне себе уверенно ударив меня ладонью по спине. Я вскрикнул от боли, двинувшись вперёд и едва удержавшись корпусом на диване. — Никогда больше так не делай. Никогда. Светлые пряди волос свисают нелепо так, куцевато, обычно, какое-то время покачиваясь из стороны в сторону. Я с широко распахнутыми глазами и приоткрытым ртом на пару секунд завис, касаясь потрёпанного ковра ладонью. — Из меня плохой актёр? — немного повернувшись в сторону тёмноволосого, улыбнулся я. Тот мотнул головой и, взяв меня за рубашку, притянул к себе. Мы нежно улыбнулись друг другу, он сжал губы, показав мне указательный палец и тут же побежав в свою комнату, а я тут же шмыгнул к шкафу, распахнув одну дверцу и нырнув руками в плотную ткань. Она так грациозна и красива на этих вешалках, так спокойна и безмятежна, подобна задремавшей на ветке птице; все эти блестящие пуговицы, нашивки, головные уборы — нет — вы бы знали насколько это замечательно. — Так и тянет тебя к форме. — раздалось возле моего уха очень неожиданно и насмешливо. Я обернулся, врезавшись в высокорослого. Тот ойкнул, указав на гитару и у меня родился очередной план. Я схватил Фёдора за плечи, воодушевлённо заглянув в его глаза. — Я хочу тебя нарисовать вот в этом, сейчас покажу. Подожди. — я заглянул в шкаф, стащив с полки синюю рубаху с пристёгнутым к ней воротником. У Руднёва округлились глаза, он вопросительно зыркнул на мою широкую улыбку и отошёл к окну, положив гитару на небольшой столик. — Слушай, я её носил почти десять лет назад. Тебе не кажется, что она маловата мне будет? — почесав затылок, заявил моряк, но, увидев мой горящий взгляд, согласился хотя бы постараться её надеть. Забрав всё нужное из шкафа, тёмноволосый обречённо пошёл переодеваться, а я сел на диван и ждал, выслушав порцию отборных матюков, проклятий и после комплиментов самому себе. И вот в дверном проёме показался неуверенный, улыбчивый и вновь молодой курсант. — Довольна твоя душенька? — Ты выглядишь так, будто сейчас умрёшь. — осмотрев моряка, заявил я, но тот вполне себе уверенно и гордо прошёлся по комнате, резко развернулся и приложил руку к голове. Ох уж эти курсанты в бескозырках, сколько я их повидал в своей юности, даже хотел их ряды пополнить, но это желание исчезло после услышанного мною разговора двух матросов о том, как они целый день трудятся, а после чуть ли не замертво падают на свои койки. — Маловата, конечно, но всё ещё не впритык. — красуясь, заявил Фёдор, весь такой статный и лучезарный. И я был очарован им, его телодвижениями, мимикой, каждой мелкой деталью одежды, его речь была восхитительна, когда он рассуждал или рассказывал что-то. — Встань за веру, русская земля! — ударив по струнам, но так мелодично, воспел Руднёв. Его глаза смотрели сквозь стены, сквозь время, устремляясь вдаль, голос звучал громко, чётко и патриотично, каждый акцент был понятен и хотелось аплодировать каждый раз, когда мужчина смолкал, но в пелене восторга я даже подумать не успевал, как тут же моряк подхватывал свою песню, умело перебирая струны и бегая пальцами по ладам красавицы-гитарки. Я зачарованно смотрел, позабыв даже о своих планах, он просто был очень красив и так юн. Пел сладко, а я вздыхал, охал. «Прощание славянки» — марш, который заставляет сердце биться чаще, пробуждает в глубине душе патриотизм и веру в неугасшие силы страны, побуждает на бравые поступки и подвиги, толкает нас вперёд, возрождая в умах наших память о наших предках. — Чудесно. — прикрыв рот рукой, прошептал я.