Нечего терять

— Не решай за меня. Я не устал. — протараторил я, но очень тихо и с драматичным вздохом. Моряк посмотрел на меня и усмехнулся. — Скажи только, почему ты не женился потом? — А ты разве не спрашивал у меня об этом? — изогнув бровь, Фёдор заговорил со мной как-то грубо, так неприятно и обиженно, будто я тут такой альфонс со своим гаремом из прекрасных наложниц с кистями винограда в руках. — Даже если спрашивал… Ответь сейчас. Больше десяти лет прошло, я не поверю, что ты за это время не нашёл достойную замену. — я перешёл на пониженные тона, мне хотелось успокоить разбушевавшуюся обстановку, я хотел хоть как-то помочь мужчине. Мы оба замолчали, как вдруг висевший на маленьком крючке дуршлаг сорвался и с грохотом упал, покачавшись на своих округлых формах туда-сюда. У меня зазвенело в ушах, всплыла старая травма, которую я окутал во всё мягкое и нежное, чтобы больше с ней никогда не увидеться, а может даже и забыть о ней. Всё стало каким-то медленным, забвенным. Ещё когда дуршлаг летел вниз, мы с тёмноволосым сорвались с места, чтобы его поймать, но оба не успели. Руднёв налетел на меня, случайно оттолкнув плечом к голубоватому кухонному гарнитуру. Я заметил ненависть в этих прелестных до жути глазах, заметил страдания в этих сильных до боли руках, заметил напряжение в этом статном до тошноты теле, даже волнистые волосы на его голове как-то засуетились, взъерошившись отдельными прядями. — Прости, сильно ушиб? — положив дуршлаг в раковину и подав мне руку, моряк быстро поднял меня с пола, но зачем-то прижал к себе. Оттолкнуть или поддаться? Я вспомнил, как в тот день меня обнял инструктор, с которым я ехал на «Урале» в мёртвую даль, где голосили только залпы орудий. Почему именно этот момент? Да потому что в тех руках мне было так же тепло и уютно, так же билось неспокойное сердце и я всем телом чувствовал благословение извне, но почему-то в те дни Бог нам не стал помогать. — Мне не больно. — по-товарищески обняв голубоглазого, я и сам не заметил то, с какой силой светлое вечернее небо сияло над величественными домами. Тёплые руки грели мою спину, я будто весь был в пушистом одеяле, и это так меня обрадовало и позабавило, что я невольно рассмеялся, заглянув в довольные глаза. — У тебя замечательные ресницы. — Мне многие об этом говорят и это смущает. Эти ресницы — подарок от мамы, у неё тоже они были просто замечательными. — Фёдор отвел взгляд, невольно потрогав рукой чёрные волоски. Это была настоящая рамка для его синих полотен-радужек, так прелестно и невинно. — А я раньше себе вырывал ресницы зачем-то. — улыбнувшись, я внезапно прислушался. Наверно, показалось. Порой я слышу здесь какие-то звуки, будто кто-то подзывает меня к себе, но это так странно и вульгарно. Не мог ведь я сойти с ума, пока любил его так нежно? И почему именно сейчас? Почему именно в этой квартире мне кажется, что я умираю, исчезаю с лица земли, что меня уже нет? Я начал понимать моряка, начал понимать то, почему он не хотел отпускать меня в тот вечер и почему сейчас так расцвёл. Его шершавые ладони схватили меня за плечи и немного сжали. — А зачем ты ресницы выдирал? — с усмешкой заглянув мне в глаза, поинтересовался Руднёв. Я немного отстранился, что-то буркнув под нос и, ухватившись пальцами за пару тоненьких ресниц, вырвал их. Ох, вот это лицо было у тёмноволосого. Его так перекосило от удивления, это заставило меня рассмеяться. Я сдул ресницы с пальца, сказав, что любил загадывать желания раньше, но реальная причина была далека от этой романтичной нотки. Мне всегда казалось, что они мешают мне смотреть через прицел на цель. Глупо, да? — Я не женился, потому что больше не верил в любовь. Знаешь, все эти детские переживания, что ты больше никому в этом мире не нужен, а потом служба и мне как-то не до любви совсем было. Хотелось человечности, нежных чувств, вот так зарыться в чьи-то пряди и не отпускать человека. Никогда. — мужчина ласково прижался ко мне, целуя обсохшими губами мои свисающие локоны. Я опешил, со стыда и от страху оттолкнул Фёдора, а тот взвыл с животной силой и добротно так, по-брежневски поцеловал, вжимая в свою пылающую грудь. Страх? Неловкость? А может желание и возможность? Шершавые руки нежненько обхватили моё лицо, отросшая щетина неприятно колола над губой и тёрла подбородок. Это был, пожалуй, самый приятный поцелуй за последние десять лет. Я на секунду обмяк в тёплых руках, но после опомнился, встрепенулся весь, вырвался из крепких объятий и пулей выскочил из квартиры, успев только схватить свою обувь, мирно отдыхающую у порога, и пальтишко с вешалки. Я бежал вниз по звонкой лестнице, оглядываясь назад в страхе погони, но позади меня была только одинокая тишина. Я остановился на втором этаже, торопливо оделся и вышел на улицу. — Чёрт. — не найдя в кармане сигарет, угрюмо фыркнул я. Мимо меня прошёл какой-то школьник в вязанном свитере с красивым таким оленем, видно, что вещь не отечественная, у нас такой красоты в последние годы дефицит, а за всем добром люди богатые ездят за рубеж. — Парень. Эй, парень, сигаретка будет? — я протянул мальчугану руку, сделав шаг вперёд. Тот остановился, повернулся ко мне весь такой напыщенный, важный, достал из кармана пачку популярного в молодой России «Святого Георгия», аккуратный такой коробок, ещё не мятый, не обтёртый, внутри сигарет десять осталось. — Бери две, дядя, мне не жалко. — голосок был высокий-высокий, совсем не прокуренный. Я стоял напротив этого модника с сигаретами, а глаза мои становились всё шире и шире от удивления. Тот как-то вежливо посмеялся, я взял не заслуженные мною сигареты и шмыгнул со двора на широкий проспект. Я резко затормозил, поднял взгляд свой в небо, краем глаза поглядывая на пустой балкон Руднёва, а на душе так тошно стало, но возвращаться в квартиру я не то чтобы не хотел, а как-то страшно было. Мрачный старый Петербург заиграл ещё более серыми тонами, я медленно шёл непонятно куда и зачем, вокруг меня толпились люди, натыкаясь на меня своими жёсткими плечами, матерясь, извиняясь. Жестокий люд пошёл в Питере, изменчивый, вот раньше наступишь кому-нибудь на ногу — оба извиняетесь, а сейчас коли столкнёшься с кем, так и без носа домой вернёшься. Небо было всё в пушистом покрывале, луч солнца бегло прорывался через него и спустя минуту исчезал. Я прикоснулся сигаретным фильтром к губам, неловко его обхватил и, зажмурившись со стыда, поднёс к сигарете горящую спичку. Да, это вам не мальборо курить. Вкус у сигареты был совсем иной, табак чувствовался, крепость была заметной даже для бывалого курильщика, а накур пришёл после четырёх затяжек. Экое чудо, так и расход сигарет сбавить смогу. Но я шёл куда-то, не замечая того, как свернул в неизвестный мне двор. Район казался мне чужим, отстранённым, вокруг ходили совершенно другие лица, голова не работала и я как сел на нелюдимую скамейку, так и остался там часа на два. Сидел я чуть ли не бездыханно, а потом ко мне подбежала какая-то дрожащая дворняжка, запрыгнувшая лапами на мои ноги. Собак я с детства люблю, они ко мне какие-то нежные чувства питают, да и ладим мы с ними. — Чего ты, лапочка? — приобняв дворняжку, нежно залепетал я. Собака обнюхала моё лицо и довольно улыбнулась, на её шее виднелся старый грязный ошейник. — Ты, видно, потерялась? Чёрношерстная потеряшка закрутилась на месте, завиляла хвостом, громко гавкнула и совсем привязалась ко мне, всюду хвостиком ходила. Я обошёл весь двор, спрашивал прохожих, вдруг кто эту красавицу знает, но никто так и не нашёлся, да и объявлений не было. Пару раз я радостно играл с собакой, выкрикивая «Домой, пошли домой», но собака так никуда меня и не привела. День плавно перешёл в вечер, я совсем заблудился, проголодался и устал, сев прямо на тротуаре, прижимая к себе собаку. Видок у нас был жалкий, люди косились, смеялись, бесполезно топтались возле нас, кто-то даже успел меня отчитать. Дул пронзительный ветер, мы с бедолагой пошли во дворы, где можно было укрыться хотя бы от осуждающих взглядов сотни людей. Как только мы зашли в какой-то двор, дворняжка дёрнулась и я, не удержав её за ошейник, упал на асфальт, потеряв и силы и четвероногого друга из виду. Весь грязный, продрогший, голодный, обессиленный и жалкий я лежал на земле, не в силах ни подняться, ни позвать на помощь. Мне и терять теперь нечего, всё пропало. Я перевернулся на спину, в небе летали снаряды, горели дома, были слышны выстрелы, по улицам ездили БТР`ы и я, молодой пацан, вдоль убитой улицы, забора, идущий в своё убежище весь грязный, худой, истощённый. Глаза слипаются, в них то кровь, то слёзы, то отчаяние — меня тут никто не найдёт, никому не нужен был и буду. Ни товарищи, ни командир. Раньше работал с товарищем, было проще, потом и его убили, а я остался один на позиции. И свысока, где выше тебя только лётчики, там мысли только о море и небе, о свободе, о том, как бабушка напечёт тебе пирожков и ты после рыбалки их схомячишь и будешь ждать обеда. Гул в ушах поднимался, становился всё сильнее и сильнее, рядом ощутилось что-то живое, тёплое. Я подскочил, движимый контузией и страшными воспоминаниями, на глазах будто фильтр тепловизора, я шёл почти на ощупь, достав из кармана чудом уцелевшую сигарету и прикурив её. Издалека послышался знакомый голос Цоя, песня про пачку сигарет. Я ведь тоже обернулся и не смог разглядеть следы. — Значит всё не так уж плохо на сегодняшний день. — бросив окурок на землю, прошептал я. Ко мне издалека мчалось чёрное большое пятно, которое радостно накинулось на меня, чуть не сбив с ног и принявшись облизывать лицо и я, будто всю жизнь искал этого пса, заревел в оживающем дворе, тиская собаку, почёсывая за ушами и радостно целуя в макушку. Совсем скоро во двор въехала чёрная волга, я не заметил её поначалу, а потом из неё вышел пузатенький водитель, подошёл ко мне и заставил в ту же секунду ожить. — Ярослав Кутиков? — мужчина назвал меня по имени. Я поднял взгляд и увидел, кажется, старпома с судна, где служит Фёдор. — Виктор Орлов. Помните меня? — Помню. — дрожащим голосом, ответил я. Мужчина жестом позвал меня за собой и мы с псом отправились к машине, всю дорогу выслушивая недовольство старпома. Собак он, похоже, терпеть не мог. От голода меня сильно клонило в сон, а в машине вообще укачало и вырубило, проснулся я уже у знакомого дома, из парадной выходила Авдотья Павловна вместе с той знаменитой старушонкой, которая всё так же говорила на дореволюционном языке. Ноги еле двигались, собака скулила от голода, может от холода, подталкивая меня мордой к дверям, а после внимательно смотря за мной, пока старпом буквально тащил меня в квартиру Руднёва. — Бухой, что ли? Ещё и пса в дом тащишь. Блохастый, говнястый, наверно, лаять будет, одного хер дома оставишь. — ругался Виктор, волоча меня на кухню и плюхаясь на свободный табурет. В квартире было тихо, очень даже тихо. Только в зале играло старое шумное радио. — Фёдор чуть с ума тут не сошёл. Тебя целый день нет, ушёл без всего, шарф не взял, экий бедненький мальчишка, шапочку не носишь, ещё и в рубашке выскочил на улицу, ничего не отморозил себе? Или там морозить уже нечего? — А Фёдор сам где? — чуть придя в себя, спросил я. Собака оказалась до жути умной, лапой открыла холодильник и стащила оттуда колбасу, принявшись грызть её прямо в обертке. — Эй! Ты что ж делаешь? Дай я нарежу её тебе. Пока я отбирал у голодной собаки еду, старпом молча закипал, а после встал и гаркнул на нас так громко, что мы с четвероногим вытянулись по струнке и замолчали, пока животы не прервали эту паузу своим жалобным воем. — Завтра мы на четыре месяца уходим в море. Ты же, подонок, слова ему молвить не дал, выбежал и исчез. Я за тобой три часа гонялся по всему городу, парней своих напряг, пока Федька пашет перед плаваньем. — ответил мужчина, почесав указательным пальцем переносицу. В квартире пробежался холодок, всё замерло, утихло. Я нелепо издал какой-то звук, туповато взглянул на старпома и слова связать не мог. — А ты, Ярик, зря прикидываешься. Я тебя сразу раскусил, сразу понял, что ты за фрукт. — О чём вы? Я не понимаю. — тихо ответил я, пройдя к раковине и принимаясь разрывать обёртку колбасы, да сам продукт нарезать. — Положи нож и сядь, разговор серьёзный будет. Голос мужчины стал басистым, таким он никогда ранее не был. Я напрягся, убрав со лба каплю пота. Я понимал его намёки, знал, что теперь мне конец. Съев кусок колбасы, я сел напротив Орлова и сделал совсем наглую морду, чтобы казаться бесстрашным и убедительным в ответах. Пузатый мужичок наклонился ко мне, изогнул бровь дугой и широко заулыбался, переходя в громкий и злобный смех. — Ловко ты в угол его загнал, обвёл вокруг пальца, навешал лапши на уши, но только, парень, нельзя моряка обманывать, мы ведь всё про тебя нашли, абсолютно всё. — мужчина пошёл в атаку. Я сжался, на секунду поднял брови от удивления, но тут же заставил себя расслабиться, взяв верх над своими чувствами и эмоциями. — Есть у меня друг, важная шишка в Краснодарском крае, да и связи у него обширные. Поинтересовался я тобой после нашей первой встречи, а ты, оказывается, человек военный. — Я подписал бумаги о неразглашении, я владел государственной тайной. — бойко отрапортовал я. Глаза Орлова широко раскрылись, он мигом загорелся ещё сильнее, даже заинтересовался мной. — Почти сотня человек. Почти сто боевиков пали от выстрелов длинноволосого снайпера, орудующего на Минутке. И теперь ты, подвергшийся преследованиям в Краснодаре, уехал в свой родной город, подумав, что тебя тут никто не найдёт, — волосатая крупная рука потянулась ко мне через весь стол, пальцы сложились в жест пистолета, который «дулом» своим уткнулся мне в лоб. Мы замерли в тишине. — Но тебя нашли, Кут. Бах!