Однажды я назвала себя Сири

– Ветер клочьями, ветер клочьями… в подворотне разносит грусть, – прохрипела едва слышно я. Темнота уже не так пугала, она спасительно окутывала меня вокруг. Тишина, что вновь осела на полу и мягких стенах моей добровольной темницы, отзывалась лёгкостью в мыслях. Только сердце сжималось в боли, постоянной тупой ноющей боли. Запрокинула голову, выдохнула оставшийся воздух в пустоту и перевернулась на другой бок. Хотелось больше никогда не вдыхать кислород, оживлять лёгкие, – хотелось просто выключиться, обрубить питание и выкинуть шнур куда подальше. Чтобы душу не ломило от ядовитого отчаяния, чтобы голова не раскалывалась от литров пролитых слёз, а внутренности не выворачивало от осознания собственной никчёмности. Сколько я уже здесь? Сколько часов или дней я кричала, впиваясь ногтями в кожу рёбер, желая выдрать из себя всю жизнь, или хотя бы саму свою суть, чтобы просто забыться, потеряться, моля небеса забрать у меня хотя бы каплю воспоминаний? Чтобы не было так дико больно, так невыносимо. Боль. О, да. В этом мире больше всего власти над людьми у боли. Ничто так не заставляет давиться рыданиями, задыхаться в холодных судорогах, как боль. Страх? Его можно победить. Любовь? Её можно ослабить. Но боль – она будет вечно накатывать волнами, раздирать всё твоё естество на части, притворяться, что исчезла, пока вновь не накроет, затянет в кокон обречённости и принятия. Настолько въестся в тебя, настолько ты пропахнешь ею, что когда она на миг, всего лишь на короткое мгновение решит оставить тебя, ты с радостью примешь её обратно в объятья, потому что она уже стала тобой. От кончиков волос до пальцев на ногах, от мыслей до самых потаённых погребов твоего внутреннего «я» – она уже в каждой клеточке твоей души и тела, и кажется, что избавься от неё – вместе с ней исчезнешь и ты. Усмехнулась, сжимая кольцо, что до сих пор покоилось на безымянном пальце моей левой руки. Я сходила с ума. Другого объяснения своей необъятной радости по поводу этого бесконечного моря из агонии и душевного инферно я не могла найти. Мир, вселенная продолжали существовать, люди продолжали жить как ни в чём не бывало. – Но, Чонгук… как теперь жить мне? Как теперь заново научиться дышать, смотреть в будущее, думать о хорошем, улыбаться? Как при взгляде на привычные предметы и вещи не срываться в истерике, видя воспоминания о тебе? Как смириться с такой простой и одновременно непонятной мыслью: «Тебя больше нет»? Как перестать смеяться, глотая слёзы? Смеяться, когда под ногами проседает пол и я теряю равновесие? Смеяться, когда гнев на себя вместе со злым ликованием пьянят мою кровь? Да, последние несколько сотен тысяч ударов сердца я с мазохистской радостью предаюсь самобичеванию и горьким упрёкам. Теперь я поняла, что натворила. Теперь поняла, насколько сильную боль причинила тебе, когда ушла. Грёбаная жизнь вернула мне бумерангом всё, что я так легкомысленно посеяла. И Чонгук, я не имею права просить у тебя прощения, потому что просто не достойна этого, но мне так жаль. Так жаль. Я бы всё отдала, чтобы вернуть тебя, – даже свою жалкую никчёмную жизнь. Если бы была возможность повернуть время вспять, обменяв свою жизнь на твою, я бы так и сделала, без всяких раздумий и сомнений. Ведь только теперь я осознала, что жизнь ценна ещё больше, если ею можно пожертвовать, чтобы спасти другого человека. О, как бы я хотела спасти тебя. И знаешь, что самое ироничное? Раньше меня всегда забавляла фраза «если сердце сомневается – боль подскажет ответ». Я не понимала её, когда говорили о любви. Но вот – моё сердце бьётся в болезненных судорогах, и я теряю рассудок, и до безумия хочется подбежать к тебе, обнять, вдохнуть аромат мяты и лимона, уткнуться носом в ворот твоей рубашки и тихо прошептать: «Я тоже». Я тоже, Чонгук. Только мне потребовалось слишком много времени, чтобы я смогла сказать эти слова. Слова, которые ты не сможешь услышать. И сквозь мрак и безмолвие, продираясь сквозь время и пространство, я так много хотела бы тебе сказать… «– Это Лабиринт Правды. Если будем лгать, нас попытаются убить. – Да быть такого не может. Зачем кому-то создавать такое место? Ч-что ты делаешь? – Хочу узнать, правильна ли моя догадка. Вот что ты ко мне чувствуешь?» – Я тебя ненавижу!» Нет, Чонгук, я не ненавижу тебя. С первого же нашего вечера не могу ненавидеть. В тот день, когда увидела боль в твоих глазах, тоску по Виртулу, ту же самую печаль, что терзала и меня. Я ненавидела твоего отца, да. Но тебя – никогда. «– Мне тоже в детстве снился один кошмар. Снилось, что я маленький пробрался в кабинет к папе, нашёл на столе какой-то пульт, нажал на красную кнопку – и уничтожил целое поселение. На город по приказу кнопки сбросили бомбы. – Но ведь так не бывает. – Да, но кошмарам и страхам плевать на то, чего не бывает. – И то верно. – А какой твой самый большой страх?» Ты. Тогда ты был моим самым большим страхом. В миг, когда ты спросил меня об этом, мне впервые стало страшно, что я смогу отказаться от мести. Ради тебя. «– Итак, какой ты цветок? – Эдельвейс. – Нет, ты скорее мышецвет. – Почему? – Ты своим характером так же людей пугаешь. Этот цветок в империи, где он растёт, не любят и даже боятся. К тому же он чёрный, прям как твои глаза…» Но я так и не сказала тебе, что мышецвет – одно из самых моих любимых растений. С первого взгляда наводит ужас, но стоит к нему приглядеться и проникнуться его красотой, как взор отвести невозможно. – Кажется, я и вправду схожу с ума… Протянула руку в чёрную пустоту, видение было таким ярким, таким осязаемым. Ещё чуть-чуть – и можно прикоснуться к мягким волосам Чонгука, провести невесомо ладонью по его щеке, смахнуть непослушную чёлку с длинных ресниц. И утонуть пальцами в гладком мехе Черныша, слушая его мурчание. «– Точно не хочешь поспать вместе? Я соскучился. – Боюсь, Драго этого не оценит. Он и так уже на нас косо смотрит. – Хорошо. Посплю сегодня с ним. – Спасибо. – Всегда пожалуйста. Я рад, что ты позволила мне скрасить твоё одиночество и облегчить тяжёлые мысли. Сири... – М-м? – Хоть я не могу читать мысли по твоему дыханию, я всегда буду рядом, если тебе захочется выдохнуть слова. Помни об этом, пожалуйста…» Сжалась в комок и вновь заплакала, ощущая, как накрывает очередная волна боли и самокопаний. «– Мы не можем быть вместе. – Почему? – А как же Тина? – Она – система. Неживой человек, ненастоящий. – То есть чувства, которые ты к ней испытывал, тоже неживые? Ненастоящие? – С тобой всё по-другому. Я же вижу, что ты тоже хочешь этих отношений. Я знаю, что нравлюсь тебе. Ты просто вбила в голову эту мысль о том, что мы не можем быть вместе… – Да, не можем. Потому что у меня есть принципы. И трёх месяцев не прошло, как мы потеряли Виртул, а ты уже решил…» К чёрту принципы. Усмехнулась сквозь слёзы, сжимая мягкий пол, обитый поролоном. Если эти самые принципы делают тебе и другому человеку больно, выедают душу сомнениями и нежеланием им повиноваться, то в чём тогда смысл этого мнимого благородства? Жизнь слишком коротка и полна неожиданностей, чтобы всегда следовать правилам. «Когда впервые тебя встретил, подумал, что мы никогда не найдём общий язык. Но к величайшему удивлению, у нас оказалось что-то общее – мы оба ненавидим одних и тех же людей, мы оба фанатеем по Виртулу. Мы оба читаем одни и те же книги, оба любим одни фильмы… и так до бесконечности. Хоть в начале я и говорил, что нам не нужно влюбляться, но мы действительно привязались друг к другу. Я уже не представляю свою жизнь без тебя. Поэтому, Сири, давай поженимся на самом деле и уедем далеко. Будем путешествовать, открывать новые миры и не вспоминать о прошлом…» Зажмурилась до жёлтых кругов перед глазами. Закрыла уши руками, даже сама не зная, от чего бегу. От белой тишины, давящей со всех сторон, или от родного голоса в сознании. «– Не отходи от меня ни на шаг. – С чего такие речи? – Хотя бы сегодня. Не отходи…» Чонгук, если бы тогда в экспедиции я держалась хотя бы на пару метров ближе к тебе... если бы я всегда прислушивалась к твоим словам и ставила их во внимание… если бы… Магия в моей крови всколыхнулась, ветер сорвался с пальцев, заметался по залу, ища выход и не находя. Села, смахнула с лица влажные от пота и слёз волосы и поползла к ближайшей стене, чтобы хотя бы на пару минут скрыться от обезумевших потоков локального урагана. Я даже не пыталась утихомирить воздушную стихию, с раздраем в душе сделать это было нереально. В полубреду я ощущала, как силы покидали меня. Капля за каплей уходили из тела тепло, магия и всякая надежда на будущее. «Ты мой одуванчик, Сири… Спи, мой одуванчик. Пусть тебе приснятся хорошие сны…» А ты моё кофе и мята, Чонгук. Смех во сне и ворчанье при плохой погоде. Улыбка в глазах и притворное недовольство в голосе. Мышецвет, увядающий осенью. И уже на грани слабеющего сознания, проваливаясь в одно из самых любимых своих воспоминаний, сквозь тупую острую боль в сердце я смогла улыбнуться. Горькой улыбкой отпевая весну и лето, дождь и огонь, мои мечты и черноволосого парня с тёмным озорным взглядом, который обожал дразнить меня и проявлял тайную заботу, думая, что я о ней не догадываюсь. «– Сири, спишь? – Нет. – Я тоже не могу уснуть. – Тогда иди сюда. – Что? – Мне холодно…» Прикрыла веки, словно взаправду слыша треск костра, шелест ветра в тёмном лесу и уханье ночной птицы. «Мне нравится, когда ты такая сонная…» Сердце заныло, стоило вспомнить его тихий смех, аромат хвои, сена и диких яблок. Жар от пламени огня, дышащий в спину, и горячие руки Чонгука, греющие мои плечи и шею. И едва слышное, затерявшееся в высокой траве – «Я люблю тебя». Стиснула пальцы на коленях, уткнулась лбом в мягкий бархат стены. – Я тоже, Чонгук. Я тоже… Жаль, что поняла это так поздно.

× × Death’s desire × ×