Писатель влюбляется единожды

      Утро понедельника встречало горожан ветром и тяжёлыми, густыми облаками. Они опускались на город и мешали расправить плечи. Серый Петербург просыпался вместе с Антоном. Дни становились короче и рассвет заглядывал всё позже. Низкая температура у многих вызывала кашель и озноб. Она заставляла одеться потеплее и захватить шарф, просила сменить кеды на ботинки и намекала на варежки.       Протяжные стоны заполняли небольшую хрущовскую двушку. Шастун не слишком любил просыпаться по утрам. Он ненавидел это время дня. Тягучее, словно сыр сулугуни, медленное, словно время на парах, сонное утро тянуло подростка на дно к снам и мечтам, дабы мальчик проснулся днём, как летом, у бабушки. Антон и сам был не против остаться дома, укутаться в тёплый плед, слушать шум дождя, пить уже шестую кружку кофе и не думать ни о чём, но беспощадный будильник заставлял парня вздрагивать, словно от раската грома. Шастун наплевал на завтрак, пожертвовал спокойным собиранием портфеля, который, как он считал, не имел смысла собираться по вечерам. Он безбожно послал выбор одежды куда подальше и совсем не собирался мыть обувь перед выходом. Дома было хорошо. Постельное бельё было похоже на облака по своей мягкости. Антон никогда не дотрагивался до облаков, но думал, что на ощупь они такие же мягкие. Именно по утрам поза, в которой лежал Антон, казалась ему самой удобной на свете, и почему эта формула не работала по вечерам, Шастун уже девятнадцать лет не мог ответить на этот вопрос. Да, дома, определённо, было хорошо. Дом был тем местом, где у воды был не странный вкус, где лечили стены и поддерживали полы.       Антон судорожно искал людей и места, которые заставляли бы его чувствовать себя как дома. Он судорожно искал тех, кто будет заботиться о его душе. Искал тех, кто осветил бы его изнутри. Шастун останавливал себя на мысли, что проклят, что его родственники и близкие всё равно когда-то умрут, а парень так и останется один, так и не найдёт своего человека. В такие моменты Антон делал паузу. Совершал так называемую, прогулку по Земле. Он делал паузу, когда шёл по парку среди влюблённых пар, делал паузу, сидя в транспорте или делая домашнее задание. Антон останавливал несуществующие часы и делал паузу в своём полном календаре и длинном списке задач. Он находил минуту или десять, чтобы просто быть. Чтобы напомнить себе, что это жизнь, прямо здесь и сейчас. И пусть об этом приёме никто не знал, именно благодаря тайне этот приём был его. И совершая свою маленькую прогулку по Земле, Шастун медленно выдыхал воздух из прокуренных лёгких и продолжал работу.       Всё-таки, дома было хорошо, поэтому, приукрасив своё утро головной болью и плохим самочувствием, Антон отдал этот день своим однокурсникам, которые во всю куняли на первой паре по английскому. Проснувшись ближе к одиннадцати часам, Шастун чувствовал себя куда лучше, чем в шесть. Антон пообещал себе, что завтра он точно пойдёт на пары, не оставлять же Позова одного на растерзание русской литературе.

***

      В телефонной трубке слышался бубнёж Серёжи, который доедал бутерброды и вещал что-то о том, что прогуливать пары не очень удачная перспектива, но Шастун не слышал его или не слушал, он снова летал в своих облаках, пытаясь разобраться в немецком языке, который парень не слишком любил, но скрепя душой делал. Серёжа отпил горячий чай и выругался матом, ведь обжёг язык. Шастун напросился к Матвиенко домой завтра в обед, после университета. Поговорить по душам хотелось до зуда под кожей, а выпить лишнюю бутылочку пивка никто не отменял и не считал преступлением. Самоличный выходной день прошёл слишком быстро и лениво, сериал затянул Антона интригующим сюжетом, интересными персонажами, да и парень не мог оторваться, поэтому лёг спать около полуночи, уже жалея об этом, ведь очередная первая пара снова не щадила бедного студента.       День повторился, будто там, на верху, кто-то крутил одну и ту же игру в сотый раз. Нехотя встав с тёплой кровати, мальчик направился в душ, затем на кухню и обратно к себе в комнату. Его режим сбился в первый же день отъезда матери, в холодильнике было пусто, такая же пустота царила и в желудке мальчика. Никто для него не готовил, никто для него не убирал и не стирал. Он скучал по домашним обязанностям, но скучал на расстоянии. Жить самому было интересно, запретно и по-взрослому. Антон питался воздухом, дымом и кофе, неудивительно, что его вес был далеко за нормой.       В портфель летели книжки и тетрадки, будто проваливаясь в бездну, к ним отправлялись ручки и пара яблок, которые лежали на кухне Антона уже третью неделю. Юноша никогда не ел яблоки, но по привычке и для спокойствия они всегда имели место быть. Чашка кофе по пути, одна сигарета и пару песен в наушниках. Холодный ветер, пустые улицы и серые, как и вчера, Петербуржцы. Скучная первая пара и за ней такие же три. Слипающиеся веки и снующие студенты перед глазами. Наконец окончание четвёртой пары, полученная двойка, за которую потом будет неловко, урчание желудка и вторая сигарета за сегодня. Купленный торт к Серёге и долгожданное приветствие. Мягкий Серёгин диван и вот уже шестая сигарета за сегодня, вот уже вторая банка пива, и вот уже нескончаемый поток матерных слов за обсуждением бурной темы. Антон скучал за этим всем. Матвиеныч был в командировке, которая стала поводом для разлуки и новой темой для разговора. Москва нравилась Серому и он неоднократно задумывался о том, чтобы переехать, но бросить Антона, который стал для него младшим братом, Серый просто не мог. Их связывало столько историй и столько воспоминаний, что Антон бы сорвался на плач, как только бы узнал. И он узнал.       — Тох, мне надо тебе кое-что сказать, — начал Матвиенко, — я надеюсь, что ты поймёшь, ведь не маленький уже.       — Ну давай, — допивая четвёртую банку пива, прохрипел Антон, — удиви меня!       — Я переезжаю в Москву, — потупив взгляд в коричневый пол, на одном дыхании выдал Серёжа.       — Ладно, пришлёшь мне сувениры по почте, — с фальшивой улыбкой сказал младший, — поздно уже, я пойду.       Антон не хотел грузить друга, он прекрасно понимал, как парню нравится в столице и, честно говоря, он знал, что рано или поздно это произойдёт. От пустого желудка и большого количества сигарет с пивом Антона подташнивало. Ему не хотелось уходить, но что-то как будто толкало вернуться домой. Он быстро попрощался с Серёгой, обмолвился тем, что обязательно позвонит, хотя прекрасно понимал, что в действительности этого не случится.       Его ладошки вспотели сильнее прежнего. Терять близких людей, с которыми ты чувствовал себя как дома, было невыносимо, но Антону приходилось взрослеть. Он боялся, что взрослая жизнь захлестнёт его вихрем и он потеряется среди непонятных улиц взрослой рутины. Почти подошедшие двадцать очень интриговали, но в тоже время настораживали.       Двадцать лет. Это число в свои пять лет Антон ощущал очень далеко и недосягаемо. А сейчас, по щелчку пальцев, он оказался в нескольких шагах от этой цифры. Шастун не позволял себе расстраиваться и плакать. Его жизнь не позволяла ему это сделать. Но Антон давно не выплёскивал свои эмоции. Сейчас, когда лучший друг, всегда находящийся рядом, отказался быть спасательным кругом, парень был разбит. Одиночество было тем, чего он боялся больше всего на свете. Оно не оставляло в живых никого. Оно разбивало людям сердца сильнее, чем несчастная любовь. Оно доводило до смерти и не оставляло выбора. Поэтому Шастуна не волновал его внешний вид, состояние или настроение. Его не интересовало, куда приведут его ноги. Ему нужно было смириться с этим фактом и пусть, умом он понимал, что Москва не Лос-Анджелес, и что увидится им не составит особого труда, но расстояние, как и одиночество, не давало выбора и не спрашивало мнения.       Вечер медленно опускался на Петербург, загорались фонари и включались фары у автомобилистов. Потихоньку появлялся свет в окнах и люди спешили домой. Кто с работы, кто со школы, все они шли к тем людям, которые их ждали. Антон мог вернуться к Матвиенко и умолять его не уезжать, но этот поступок только показал бы его несамостоятельность и ребячество. Шастун повзрослел слишком рано и детская вера в лучшее и счастливое, разбилась о скалы реальности и непоколебимости.       Осенний ветер в очередной раз забирался под вещи и трогал хрупкие, мальчишеские плечи. Серый асфальт под подошвой кед казался обжигающе ледяным и, ёжась от очередного порыва ветра, Антон забежал в богом забытую кофейню на окраине своего города, который сейчас не узнавал, ведь никогда не был в этой местности. Улыбчивая официантка бросила оценивающий взгляд на Антона и недовольно хмыкнула, видимо, к ним часто заходили горем убитые подростки. Шастун не имел желания рассказывать кому-то о своих проблемах. Он кроме Серёги никому не рассказывал, теперь и этот источник испарился где-то в душной и переполненной Москве. Парень указал пальцем на меню над головой девушки, протянул купюры и также молчаливо скрылся из виду. Излюбленная музыка не помогала справиться с душевной болью, кофе был ужасен на вкус и запах, или это только Антону так казалось.       Пачка сигарет, как на зло, кончилась и демонстративно отправив её в урну, парень поднял голову к небу, спрашивая у Бога, в которого он, конечно же, не верил, может ли случится что-то похуже, чем этот день? И большие капли дождя только подтвердили его ожидания. Кивая самому себе, Шастун натянул капюшон на голову, кеды успели промокнуть, а с пшеничной чёлки всё чаще срывались капли того самого дождя, который всё не заканчивался. Блуждая переулками Питера, Шастун понял, что потерялся. Но будучи не в своей обстановке, он думал, что так ему будет легче справиться с душевной болью. Как жаль, что на этот счёт, он абсолютно ошибался.       На дисплее телефона минуты сменялись другими, цифры становились больше. Капли срывались с небес и несли себя в трубы и канавы. Они разбивались об асфальт или приземлялись на чей-то зонт. Капли падали в лужи, оставляя не замысловатые круги или задерживались на ветках деревьев, вскоре с грохотом падая на землю. За этим действительно было интересно наблюдать. Вот только из окон домов, где тепло и уютно. Где пальцы рук можно согреть, держа кружку горячего чая или кофе. Где можно прыгнуть в тёплые, шерстяные носки и тапки. Или укутаться в мягкий плед. Антон не чувствовал всего этого. Высокая температура не позволяла дышать. Она закрывала глаза и валила с ног. Её не интересовала причина или место, не интересовал человек и его род занятий.       Антон не помнил, как оказался дома. Сам ли он добрался или приехал с кем-то. Дошёл на своих двух или отправился на рейсовом автобусе. Но постельное бельё всё ещё было похоже на облака, а тёплый плед ласково обнимал хрупкие, мальчишеские плечи. Запястья, увенчанные серебром, продолжали дрожать, а впалые и оголённые ключицы показывали синие вены, так и просящие выйти наружу. Веки не поднимались и Антон слабо мог разглядеть сам ли он или здесь находиться кто-то ещё. В один миг он подумал, что это не его квартира, воображение пугало другими цветами. Парень то просыпался, то снова проваливался в царство Морфея. Он слышал шуршание на кухне, в гостиной, или ему это казалось. Шаги то приближались, то отдалялись. И если бы не кашель и жар, он бы точно подумал, что его грабят, но чего-то ценного в квартире Антона не было, поэтому дотрагиваясь до горячего лба, он только злился на себя, что не пошёл домой сразу, как только узнал, что лучший друг оставит его одного на поле боя, где в соперниках страшная и взрослая жизнь.

***

      Переломный момент в жизни Арсения случился три года назад. Он основательно решил бросить работу писателя. Парень начал отодвигать рюмки со спиртным и принялся даже спортом заниматься. Попов нашёл неплохую работу и честно проработал там полгода. Он скучал по романам. Работа была сложной и отнимала время. Но как бы Арс не старался влиться в коллектив, не пытался быть воодушевлённым новой работой, всё это меркло, когда мужчина возвращался домой и наблюдал за разбросанными тетрадями и блокнотами. Его писательская натура не утихала и как любовница пьянила изменить. Он писал во время совещаний, на важных мероприятиях, на переговорах. Муза, как самая безнравственная девушка, прилетала в самый неподходящий момент. Но Арс купался в её лучах, пусть и жертвуя всем, он чувствовал себя хорошо. Он сравнивал волны вдохновения с опьянением. Этот хмель приятно щекотал кожу, этот дурман обнимал. И вдохновение было куда лучше косяков, но всегда выходило Арсу боком. Директор фирмы устал держать непродуктивного сотрудника и с грустью на лице уволил Попова. Тогда Арсений понял, что никогда не сможет противостоять писательству, никогда не забросит алкоголизм и не откажется от ментоловых сигарет. Ему в диковинку будет приходить на работу, в диковинку будет знакомится с людьми и в диковинку будет заниматься спортом. Не потому что он ленивый или необщительный, а потому что у него нет силы воли и он не может собрать себя в кучу, и сказать «нет» работе писателя.       В народе этот период жизни называется кризисом среднего возраста. Но какой тут средний возраст, если в свои двадцать семь, Арс чувствует себя на все пятьдесят, к тому же и выглядит в точности на них. Глубокие мешки под глазами, дрожащие руки, сутулые плечи, впалые щёки и безжизненный взгляд синих, почти чёрных, глаз. Он презирает себя, но выпутаться из всего этого не может. Не хочет. Ему нравится быть таким, нравится ощущать вкус дешёвого алкоголя на языке, нравится наблюдать эту картину в зеркале, нравится чувствовать боль в желудке от недоедания и постоянные головные боли от бессонницы. Он любит кошмары, от которых он кричит за те полчаса, что спит. Его бросает в дрожь от пачки сигарет, которую он спокойно может выкурить за одну ночь. Он любит себя такого, потому что он пишет.       Любой другой бы обратился к психологу или отправился на лечение. Ведь люди, которые хоть раз общались с Арсением, потом были вынуждены проходить курс лечения в психиатрической больнице. Он читал свои романы и так этим увлекался, что человек, уходящий от Попова, не мог вспомнить своего имени. Он питался энергией людей. И имя Люцифер подошло бы ему куда больше, чем простое Арсений. Он был дьяволом во плоти. Сводил с ума и будил страх. Попов описывал свои кошмары, ощущения, состояния, вписывал несуществующих персонажей, которые в конце истории лишались разума. Он смотрел фильмы, где жестоко обращались с людьми и сам возжелал этого. Он топил себя в алкоголе и стирал отпечатки пальцев, опять ныряя в свой роман. Он закрывал глаза лишь для того, чтобы увидеть картину целиком и только умалишённому мог понравится роман, только безумец влюбился бы в Арсения.