Только лишь тебя

Я радостно крутила рукой перед Витой, подпрыгивая на месте. Она только смеялась, стараясь меня угомонить.  — Смотри! Смотри! — повизгивала я, пошевеливая пальчиком с кольцом. — Костя подарил на новый год! Костя! Мне! Подарил!  — Конечно, не мог же он оставить тебя без подарка, — улыбалась девушка, беря меня за руки. — Успокойся, присядь.  — Не могу! — энергия так и хлестала из меня.  — Совсем крыша у девки поехала, — раздался у меня за спиной голос Кирилла. Я недовольно обернулась: нет бы порадоваться за сестру! А ему хоть бы хны, как ни в чем не бывало он проходил мимо, ведя за руку дочку. Брату я улыбаться не хотела, а вот от улыбки племяшке я не удержалась. Иса — само очарование. Вита говорила, что очень похожа на родную мать, бывшую девушку Кирилла, с которой он разошёлся очень давно. С этим не поспорить, но и черты Кирилла в ней тоже проглядывались. А мимика — и вовсе вся от отца! Алиса хмурилась и улыбалась в точности как папа.  — А что такое «поехать крышей»? — робко спросила малышка. Кирилл гыкнул.  — А ты спроси у Даши, она лучше знает.  — Идиот! — я кинула в брата диванной подушкой, но он увернулся и попала я во входящего Костю.  — Вау! — воскликнул он, поймав подушку. — Мало того, что Даша уже помянула меня добрым словом, так ещё и тепло поприветствовала. Сладенькая, это ты меня идиотом назвала, а? Готов поспорить на этот счет. Кирилл засмеялся. Они с Костей неплохо подружились и даже исчезли вдвоём куда-то каждые выходные. Не знаю, хорошо это или плохо.  — Кирилл! — возмущенно воскликнула Вита и предупреждающе посмотрела на мужа.  — Женушка, не смотри на меня так, будто я сожрал твой любимый виноград.  — А ты и сожрал! Я хихикнула. Хорошо, что они живут с нами: наблюдать за их отношениями весьма интересно, а чаще всего — смешно.  — Ну-ну, Линковская, мы обсудим это позже. А сейчас — на улицу, ты обещала Исе, что мы пойдём гулять.  — Исе, а не тебе. Ты можешь остаться дома, тебя никто не звал.  — Господи, дай мне сил, — Кирилл закатил глаза и, поймав жену за талию, прижал её к себе. Вита хлопнула его по руке, на что брат поцеловал её в щеку и та довольно прищурилась.  — Ла-а-адно, — протянула она, покосившись сначала на меня, а потом на Костю. — Мы ушли. Может, по пути ещё к моей маме зайдём…  — К этой… прекрасной женщине? Ну нет, Вита, — проныл Кирилл. Едва они скрылись, Костя подошёл ко мне медленно и с загадочной улыбкой.  — Что? — спросила я вместо приветствия. — И я назвала идиотом не тебя.  — Польщен.  — Что у тебя с лицом?  — Что?  — Больно довольное. Будто кот, сожравший банку сметаны.  — Я не могу радоваться жизни?  — Ты? — я хохотнула. — - Вспоминается как ты напился на новый год и с балкона кричал прохожим проклятия. Потом ты чуть не вывалился оттуда и расстроился, что у тебя это не получилось. Мы с твоей мамой не могли заволочь тебя в квартиру целый час!  — Ну, всё меняется. На, — он протянул мне красивый пластиковый пакет, — я забрал, как ты и просила.  — Спасибо. Час назад я послала Костю в магазин, чтобы он забрал заказанные мною вещи, но я не знала, что именно пришло. Наверное, это те две блузки, на которые я давно положила глаз и, едва они появились в наличии, сразу купила их. А Костя всё улыбался.  — Не хочешь посмотреть?  — В комнате посмотрю и сразу примерю.  — А можно мне посмотреть? Хотя бы результат примерки, — попросил он.  — Да пожалуйста, — пожала я плечами и решила-таки заглянуть в пакет. — Нет, нельзя! — быстро проговорила я, захлопнув его поскорее. Не дай Бог увидит.  — Что такое? Не понравилось?  — Нет, просто…  — А мне очень. Особенно тот черный полупрозрачный лифчик в кружевах. Так что, может примеришь, м? — он плотоядно облизнулся.  — Идиот! А вот теперь я говорю это тебе! — я ткнула в него пальцем. — Зачем ты рылся в моих вещах? Фетишист-извращенец?!  — Сдались мне твои вещи, — фыркнул парень, — но я же не знал, что продавщица начнет показывать мне их. Якобы проверка на брак. Да я сам чуть со стыда не сгорел, видела бы ты, как на меня там косились.  — Да пошёл ты! Я взбежала по ступенькам наверх и спряталась в спальне. Понимала, что злиться нужно только на себя, но нагрубила всё равно Косте. Черт, как неудобно, что он видел моё белье! Я даже не захотела смотреть, что ещё там есть. Зашвырнув пакет подальше в угол (а хотелось в окно) и обидевшись на всех (на себя, на Костю, на дуру-продавщицу) я уселась на кровати с ноутбуком и, найдя любимый сериал, приготовилась пересмотреть его в сотый раз. Я просмотрела полторы серии, когда в дверь постучали. Какой дятел посмел потревожить?  — Да, — ответила я на автомате, а когда увидела Костю, отвернулась и пробубнила: — Выйди.  — Не-а, — парень сел на край кровати и коснулся моего плеча. Я дернулась и была готова цапнуть его.  — Не трогай!  — Да ладно тебе, Даш. Что ты злишься? Будто я лифчиков никогда не видел. Что в этом такого? Почему-то меня это задело. И сколько же, господин Линковский (переняла его дурацкую привычку), вы успели пересмотреть лифчиков за свою жизнь?  — Мои — не видел! — с жаром воскликнула я.  — А жаль, — Костя улыбнулся и, играясь моими волосами, подкинул одну прядь, — они весьма симпатичные. Но я сильно не разглядывал, не беспокойся.  — Симпатичные в сравнении с чьими?  — Что?  — Ну ты же много лифчик видел, есть с чем сравнивать! Он засмеялся. И опять эти потрясающие ямочки, за которые я душу бы продала.  — Боже мой, Даша, так вот что тебя беспокоит. Если тебе станет легче, то у тебя самое красивое белье, которое мне только доводилось видеть. Но, если честно… Веришь, нет — но мне было абсолютно безразлично, что надето на девушках, с которыми я спал, мне это было не интересно. Потому что они сами мне были не интересны. А вот на тебя бы в этом я посмотрел, — он перешёл на горячий шёпот и незаметно стал ближе.  — Так, — помня про спор, я приложила к его губам два пальца, потянувшихся ко мне весьма недвусмысленно, — я смотрю сериал. Хочешь со мной?  — А куда деваться, — вздохнул он, — хочу. Что это? Сумеречные охотники? Я смотрел. Раза два.  — А я двадцать два. Но тебя никто не заставляет.  — Ой, нет. Сказал же, что хочу. Он устроился рядом со мной, приткнувшись боком к боку. Сперва меня немного отвлекали его комментарии, но затем Костя втянулся так, что молча просмотрел оставшиеся до конца сезона серии.  — Ты на него похож, — указала я на актёра, сыгравшего Алека Лайтвуда, — а я всё не могла понять, кого ты мне напоминаешь.  — Не знаю, — он пожал плечами, забирая у меня ноутбук и захлопывая его.  — Что ты делаешь? Неожиданно Костя оказался сверху меня, прижав весом своего тела к кровати. Ахнув, я попыталась отвоевать кусок свободы, но он непривычно жестко не позволил мне этого сделать, сковывая руки.  — Зато я совершенно точно знаю, что ты не похожа ни на кого, — прошептал он, — второй такой нет и никогда не будет.  — Что ты делаешь? — повторила я, но ответа не получила. — Нет, пожалуйста, не надо! — воскликнула я, понимая, что в этот раз от поцелуя не отверчусь. Он уже коснулся моей нижней губы.  — Почему? — Костя притормозил и чуть нахмурился. — Ты…  — Да не в этом дело! — я заранее знала, что он хочет сказать.  — А в чем же тогда, черт возьми?! Я закусила губу, понимая, что больше не могу терпеть. Он слишком близко, он слишком желанный мной. Его тело касается моего, его губы возле моих, его глаза смотрят только на меня. Разве не этого я хотела?  — Я не хочу проиграть спор, — дыша через раз, произнесла я. Костин аромат действовал на меня как наркотик. Он усмехнулся и, спустившись чуть ниже, поцеловал меня в шею. Волна жара не заставила себя ждать и я молилась, чтобы не ахнуть снова или не застонать. Закрыв глаза, принялась считать про себя, чтобы совсем не сойти с ума.  — Я давно проиграл тебе, Даша, — хриплым от возбуждения голосом произнес Костя, — я сдался первым. Ты влюбила меня в себя вперёд. Во всем идеальная, спору нет, даже тут выиграла, как, впрочем, и по жизни. Но если ты хочешь, чтобы сейчас всё прекратилось…  — Я хочу изменить свою ставку, — прошептала я, подавшись вперёд и прижавшись к нему, — я тоже хочу поцелуй и даже больше за свою победу. Исполняй, господин Линковский.  — Есть, госпожа Демидова, — он с готовностью сорвал с себя футболку и отшвырнул её в сторону. Моя одежда незамедлительно полетела в сторону. Я чувствовала, как тело против воли отдается его умелым рукам. Он нежно водил пальцами по коже, вызывая толпу мурашек, он целовал так, что мутнело сознание, он… любил меня? Во всех смыслах и я принимала это. Всё время мы смотрели друг другу в глаза, не в силах оторваться. Его зрачки стали огромными, почти во всю радужку, но мои, уверена, такие же. Я отвечала ему поцелуями, полными чувств и эмоций. Ещё никогда в жизни я не чувствовала себя более живой, чем сейчас. И в то же время мне казалось, что от будоражащего счастья я на границе со смертью. Я хотела его целиком и всего сразу и я получала его. Лишь в девятнадцать лет я узнала, что такое сходить с ума от другого человека, а не от отражения в зеркале. Я больше не хотела видеть себя. Я не могла видеть никого, кроме Кости. *** Первая ссора — это всегда ужасно. А ссора по собственной глупости — ещё ужаснее. Глупая, глупая Демидова! В тот день я договорилась встретиться в кафе с друзьями и, естественно, отвозил меня Костя.  — Сюда? — спросил он, поворачивая.  — Да. Молодец, в этот раз даже не заблудился, — с ехидцей похвалила я.  — А если б ты, дура, не бубнила мне под руку, я никогда бы и не сбивался с пути. Это ты ломаешь мой внутренний навигатор!  — У тебя мозгов-то, Линковский, нет, что о навигаторе говорить? Паркуйся уже, или так и будешь как ястреб над последним парковочным местом кружить? Обменявшись привычными колкостями, мы показали друг другу язык и занялись каждый своим: он — парковался, я — пыталась найти в сумке телефон.  — Возьми, — протянул он мне потерянный телефон, оказавшийся на заднем сидении, когда мы вышли на улицу.  — Спасибо. Идем?  — Куда?  — Внутрь. Пошли, холодно. Он потупил взгляд.  — Не нужно. Ты всех водителей за собой к друзьям тащишь? Я подожду здесь.  — А ты — особенный водитель, — закатила глаза я, — поверь, моим друзьям до лампочки. Но им не было до лампочки. Среди них, как назло, оказался мой бывший. Никто не сказал, что он будет там. Иначе я бы не пришла. Посвящать этого идиота в то, что происходит у нас с Костей, я не собиралась. И учитывая то, что он водитель… Я не стеснялась, нет. Но у моего идиота-бывшего хватит ума все переиначить. Слово «водитель» для него равно словам «самая низшая прислуга» и «мусор». Услышит, что я неровно дышу к водителю, а завтра по всему университету разлетится новость, что я целовалась с собакой, он может так сказать. Потом замучаешься восстанавливать Костину репутацию. Оно нам надо? Я предпочла отмолчаться. Девчонки были не лучше. Но, уверена, делали они это из чистой зависти. Обезьяны были симпатичнее их парней, а мой Костя, который «всего лишь водитель» — как с экранов сошёл.  — Дарья Олеговна, — обратился ко мне Костя так официально, что стало страшно, — думаю, мне пора. Нужно ещё отогнать машину на шиномонтаж. Но я успею к моменту, когда вы закончите.  — Да… Да… — рассеянно ответила я. Так будет лучше. Но бывший в насмешку облил Костю горячим кофе. Взбешенный взгляд серых глаз смерил ухмыляющегося наглеца. И, схватив того за грудки, Костя приложил моего бывшего головой о плитку. Завязалась драка, полилась кровь и полетели зубы — не Костины.  — Пошли, я закончил! — он властно схватил меня за руку.  — А я нет! — взбрыкнула я. — Иди, я выйду через десять минут.  — Нет, ты пойдешь сейчас! Костя с позором протащил меня через всё кафе.  — Ты что сейчас сделал?! — кричала я. — Что ты, черт возьми, сделал?! Ты опозорил меня! Никогда, слышишь, никогда не смей ставить себя выше меня! Мы равны, понял?! Равны!  — Я буду делать то, что считаю нужным! И оставить тебя в компании тех идиотов — нет! Это унижение не только для тебя, но и для меня!  — Не привязывай меня к себе! Мы две самостоятельные личности!  — Ну уж нет! После всего, что было, ты — моя! Меня это взбесило. Показалось, что он говорит о мне, как о вещи. Мы ругались всю дорогу, наговорили друг другу много обидных слов, а дома, продолжив перепалку, почти разорвали отношения. Вите пришлось успокаивать мою истерику и мирить нас не одну неделю. Конечно, впоследствии мы помирились и долго извинялись за всё сказанное. Пришли к компромиссу и выяснили, чем были недовольны, что задело. Казалось, наступила идиллия. Но самое страшное и беспросветное началось после. Когда та, что была ему ближе матери, попала в аварию. Когда та, что всегда была рядом с ним, почти оставила его. Когда сестра переставала дышать. В какой момент произошёл этот раскол и я начала терять Костю? Когда умирала Вита? Когда ко мне подошла его мать? Когда я отвергла его, давя боль в кровоточащем сердце? Что привело нас на тот чертов мост, который я проклинала и по сей день? *** Костя стоял неподвижно. Я видела ужас в расширившихся глазах, видела непролившиеся слезы.  — Это… Это она?.. — прошептал он через десять минут, когда врачи со свистом пронеслись по больничному коридору с телом изувеченной Виты. Я не могла ответить. Мне стало плохо: и от её вида, и от мысли, что она может умереть, и от осознания того, что ссоры с Кириллом доконали её.  — Это он сделал… — продолжал шептать Костя с глубокой болью в голосе, такой, что заставляла чувствовать её.  — Послушай, — утерев слезы с щек, я коснулась его плеч, — всё будет хорошо, слышишь?  — Что? — он будто не услышал. — Что ты сейчас сказала? Костя смотрел на меня с такой неприкрытой злобой, будто я лично убила Виту. Будто только что пожелала ей смерти.  — Ты себя слышишь?! — заорал он на всю больницу. — Ты что говоришь?! Шла бы ты, милая, отсюда к своему братцу! Вы ничего, кроме горя и разрухи, вокруг себя сеять не умеете! В сердце закололо резко и неожиданно больно. Я боялась, что от обидных слов разревусь прямо у него на глазах, напряженная ситуация и без того действовала на нервы. Я не справилась с собой. Одна за одной из глаз медленно покатились слезы. Видела бы меня сейчас мать — сказала бы, что я ужасно жалкая.  — Черт! — выругался он. — Прости. Но тебе сейчас лучше уйти.  — Понимаю, — дрожащим голосом отозвалась я. Но я не понимала. Мне было страшно и горько за Виту, больно и обидно за себя.  — Даша, мне нужно время. Уходи, пока я не наговорил ещё чего ненужного! Я так не считаю и… Я ушла и не стала дослушивать. Впоследствии я провела много долгих часов в дичайшем напряжении: Кирилл тоже пострадал и, хоть гораздо меньше, в какой-то момент его жизнь оказалась на волоске. Врачи не могли привести его в себя, боялись, что он уйдёт в кому.  — Да сделайте же хоть что-нибудь! — орала я, потеряв голову от горя. Кого-кого, но Кирилла потерять я не смогу. Он, какой бы противный ни был, но… Он мой брат. Моё первое воспоминание. Моё детство. Моё всё. С детства я бросала все усилия, чтобы он заметил меня, полюбил, но… Всё было напрасно. Жаль, что его равнодушие не ударило меня по лбу так, чтобы перестала любить его. Нет. Я любила брата такой бешеной любовью, что порой становилось страшно. Я боялась, что эта любовь погубит меня. Как губила сейчас.  — Пожалуйста! — выла я. — Пожалуйста, приди в себя! Я хлопнула в ладоши перед его лицом. Дрогнули ресницы… Я хлопнула ещё несколько раз и брат очнулся. Вот только… Он даже не заметил меня. Придя в себя, он помчался к жене и я смогла понять его. Он не поинтересовался причиной моих слез, когда мать Кости внушала мне, что я погублю его как Кирилл Виту и требовала порвать отношения (что я и сделала), я опять поняла и простила. Я прощала всё. Срыв произошёл за день до того, как я набралась смелости расстаться с Костей. Кирилл сидел на первом этаже и смотрел в стену. Я подошла сзади и… рискнула обнять его, чтобы поддержать. Он повернулся ко мне с радостью в глазах… Которая тут же погасла, рассмотри он меня получше.  — А… Это ты, — протянул он безжизненно и расстроенно. — Ты… Не моя Вита. Это был удар по сердцу. Но сознание твердило, что брату тяжело.  — Твоя Вита вернётся, — давя в себе слезы, обещала я, — она обязательно вернётся. Она не может не выжить, не бросит всех нас просто так. Брат кивнул, но уверена, он даже не слушал. Я села на место, где несколько секунд назад сидел брат. И вот я, одна посреди этого огромного холла… Никому не нужная. Всегда была ненужной, хоть и не желала признавать этот факт. Слезы подступили к горлу. Костя так и не поговорил со мной после тех обидных слов, мать и брат игнорируют, отец даже не появлялся дома. Кому ты нужна, Даша? Скажи мне, дура, кто может тебя полюбить, какой идиот?! Если даже собственные родители тебя не любят, если брат не смотрит в твою сторону, если ты сама себе не нужна! Не совладав с чувствами, с судорожным всхлипом я кинулась на пол и согнулась пополам, надеясь заткнуть глупые чувства хоть так. Реви, дура, реви. Ты заслужила. А по тебе плакать никто не будет. Ты никогда не была такой, как Вита, по таким, как ты, не скучают.  — Даша? Даша! Голос отца ничуть не успокоил меня. Он подхватил меня на руки и, усадив на диван, посмотрел в зареванное лицо. Я судорожно всхлипнула.  — Па-па… — я заикалась.  — Ну-ну, — в его глазах тоже что-то заблестело, когда он вытирал мои мокрые щеки, — расскажи, что случилось. Расскажи папе, я пойму. Сердце задрожало, как в предсмертных судорогах. Подняв глаза к потолку и напрочь игнорируя льющиеся слезы, я сдавленно спросила:  — Никто не будет плакать по мне, правда?  — Что? Доченька, что за мысли в твоей голове? Тело затрясло в рыданиях.  — Если я окажусь при смерти… Если я умру или просто исчезну… Никто ведь не заплачет, да? Я никому не нужна, совсем-совсем никому. Никто не полюбит меня так, как любят Виту? Даже она сама не любила меня так, как я её.  — Даша… — отец растерялся и не знал, что сказать. Вместо слов он прижал меня к себе и я, цепляясь за отцовскую руку, как за последнюю надежду, утопала в его объятиях.  — Я никому не нужна, — судорожно всхлипывая, повторяла я. — Если я умру, Кирилл не будет прятать слезы отчаяния. Мама не будет скучать по мне. Костя не станет биться и ночевать у реанимации. Иса даже не вспомнит свою глупую, ничтожную тетку. А ты будешь жалеть о потраченном времени на меня. Так зачем же я пришла в этот мир, папа?  — Не говори так, прошу тебя, — папин голос дрожал. Он уткнулся мне в макушку и стал успокаивающе гладить по спине.  — Не говори так, Даша. Ты нужна мне, своему отцу. Я… Буду плакать. Мне хочется это делать от твоих слов. Прости… Прости, что заставили почувствовать тебя ненужной. Это не так, милая. Не так. Я не перестала плакать. Потому что он лгал и мы оба знали это. *** Последний цветок завял в моей душе. Костя. Умер. Я видела, как с обрушившегося моста падала машина. Я видела, как он тонул. Перед падением он хотел что-то сказать, но я по-сучьи не позволила. Он утонул. Он умер. А я выжила. Достойный ушёл. Ничтожная осталась. И душа высохла. ***  — Да, Миша, да, — лицемерно улыбаясь телефонной трубке, отвечала я будущему мужу. — До завтра. Отключившись, я швырнула телефон на кровать. Не прошло и года со смерти Кости, а я уже выходила за другого. Так нужно. Так правильно. Так сказала мама. Я опять плакала. Это стало привычкой — рыдать в тайне от всех вечерами. Дрожащими руками я достала из ящика комода, надежно спрятанную ото всех, фотографию и прижала её к груди. Это наше единственное совместное фото. На нем я смотрю прямо в камеру, а Костя, обнимая меня за талию и улыбаясь, смотрит на меня. Мой улыбчивый и разговорчивый Костя. Мой лучший, мой незабвенный. А теперь его нет. Нет его прекрасных ямочек, нет чуть кудрявых волос и язвительных фраз. Нет горячих губ и крепкого тела, нет доброй души. Грудь сотрясалась рыданиями. Он умер… Он только дал вкусить мне любовь и умер… Вместе с ним умер наш первый поцелуй. Умерли все наши касания и прогулки. Умерла часть души, которую он у меня украл. И медленно умирала я.  — Прости, — я провела пальцами по фото, — прости, что была так несправедлива к тебе. Прости, что не уберегла. Прости, что не сказала, как люблю, — я осторожно коснулась губами его изображения, — но я люблю тебя. Сильно-сильно, как никого и никогда. И буду любить. Ты один, кто смог понять меня, понять мой тяжёлый характер. Только лишь тебя, родной, будет так не хватать в моей жизни. Так сильно не хватать. Я больше не смогла говорить. Меня зовут Даша. Мне двадцать. Я пытаюсь убежать от реальности и пытаюсь забыться, потому что отныне я одинока. Мне двадцать, но я убита, я разбита, я уничтожена. Мне больно. Мне страшно. Мне невыносимо. Мне… Мне надо быть сильной. И я смогу. Я надену сотни масок, но я смогу. И никто из окружающих не увидит ни толики моей боли.