Чудовище внутри

      Молчание длилось не так уж долго, чтобы затянуться. Геральт переступил с ноги на ногу, скрипя камнями под тяжёлыми сапогами.              — Нет, Йен, не надо, пусть шрам останется.              Лютику не надо было видеть его лица, чтобы знать, какое жертвенное у него сейчас выражение.              — Останется? — накинулась чародейка. — Ты в своём уме? Шрам безобразен! Мне потребуется всего одно заклинание! Не упрямься, ведьмак!              — Шрам останется, — твёрдо повторил Геральт и добавил тише и растеряннее: — Это… для Лютика.              — А он тут при чём? — воскликнула Йеннифер, и Лютик счёл нужным вмешаться. Ступил на шаг ближе к Геральту, дёрнул за рукав, увлекая в сторону от магички.              — Геральт, пожалуйста, не жертвуй ради меня. Тебя беспокоит этот шрам. И он, наверное, действительно болит. Не думай обо мне.              Ведьмак сделал движение будто собирался коснуться его плеч, но опустил руки, едва подняв их.              — Лютик, это не жертва, — ограничился он голосом, — да и о ком мне ещё думать, как не о тебе? Со шрамом тебе легче будет принять меня, мне ничего другого не надо. Что значит какой-то шрам в сравнении с тем, чтобы ты перестал ходить с опущенной головой и вздрагивать от моего взгляда?              — Эй! — топнула Йеннифер. — Долго мне ждать, когда вы нашепчитесь? Геральт, пойдём в дом, у меня мало времени.              Геральт, взмахнув полами плаща, развернулся на каблуках.              — Я отказываюсь, Йен. Спасибо за предложение.              — Как это отказываешься? — чародейка подскочила к ним. — Бард, что ты ему наплёл?              — Ничего не плёл, — огрызнулся Лютик. — Я уговаривал. Геральт, подумай. Соглашайся. Тебе ведь это надо. — Он очень-очень хотел посмотреть в этот момент на него, чтобы убедить, сделал попытку, пересиливая себя. Взгляд цепанул вертикальные зрачки, и, к счастью, как раз сейчас Геральт поворачивал голову к Йеннифер, прямого контакта удалось избежать. Зародившаяся в нервах дрожь рассеялась, не выйдя наружу.              — Я твёрдо решил, Лютик, — обронил ведьмак, — этот шрам для тебя. Йен, ты слышала.              — Причём тут паршивый лютнист? — закричала Йеннифер, гневно махая руками. Вдруг она замолчала, замерла, потом отступила на шаг и её голос переменился до неприятно поражённого. — Что? Геральт? Ты спишь с ним? Ты дал ему трахнуть себя? Тебе понравилось? — С каждым вопросом она пятилась к пасущейся у ворот лошади. — Как ты можешь с ним?              — Йен, я не разрешал читать мои мысли!              — Тьфу! Больше не обращайся ко мне, ведьмак! — Йеннифер вскочила в седло и, ударив лошадь пятками по бокам, рванула сразу в галоп. За ней заклубились шлейфы дорожной пыли, с цепей сорвались, забрехали на всю улицу собаки, и куры бросились врассыпную, возчики на встречных телегах матерились.              Лютик смотрел вслед и слушал затихающий стук копыт с облегчением и волнением. Сегодня много всего произошло, он не знал, как эти события отразятся на их с Геральтом будущем и наступит ли оно вообще. Трудно было понять, боялся ли он по привычке или был реальный повод тревожиться. Всё смешалось в его голове, неотличимое друг от друга.              — Вот теперь Йеннифер точно уяснила, что между мною и ею давно кончено, — сказал ведьмак. Он стоял бок о бок и тоже смотрел на дорогу, на середину которой уже вернулись куры. — Она всегда любила без спроса вторгаться ко мне в голову.              — Ты и вправду думал всё, что она кричала? Тебе понравилось ночью?              — Разве ты этого не понял? Могу повторить будущей ночью. Или вечером. Даже днём. Прямо сейчас.              Судя по голосу, Геральт ехидно улыбался, подначивая. Будто бы и не объявлялась сегодня его бывшая, будто бы не набрасывалась на него с поцелуями, не звала с собой в уютный тёплый замок. Не верилось, что её точёная фигурка, алые губки, сирень и крыжовник не пленили снова белоголового истребителя чудовищ. Лютик хотел сказать ему об этом, уже открыл рот, но затем передумал. Глупо искать проблемы там, где их нет. Геральт остался с ним по собственной воле, намекает заняться любовью. Только это и должно быть важным.              — Тогда пойдём в дом? — спросил Лютик, отбрасывая негативные мысли. — Я ужасно замёрз.              — Я тебя согрею, — пообещал Геральт, и Лютик на одно мгновение почувствовал прикосновение его пальцев к своим. Снова дрожь зародилась и умерла, так и не прорвавшись. Хороший, наверно, знак.              Они вошли в дом, но там едва ли было теплее, чем на улице.              — Печь с вечера нетоплена, — озвучил очевидное Геральт, когда они остановились посреди передней комнаты. — Я собирался растопить утром, но…              — Ничего, сейчас растопим, — подбодрил Лютик. — Я наколю дров, а ты…              — Я сам наколю, — прервал ведьмак. — У меня ловчее получится.              — Но твои раны!..              — Мои раны зажили. Вот, посмотри.              Лютик с опаской повернул голову и поднял глаза только на уровень торса, увидел под вздёрнутой рубахой бок с молодой розовой кожей. Зрелище на удивление воспринималось спокойно. Он даже отметил про себя, что в голове рядом с воспоминаниями о насильнике возникают обрывочные эпизоды вчерашнего секса, когда он хоть вскользь, но смотрел на тело, в которое всаживал. Ещё там теснились воспоминания о помывке в Цинтре и других походных случаях, когда доводилось видеть Геральта полуобнажённым.              Геральт ушёл и скоро вернулся с мелко колотыми дровами. Лютик за это время нашёл несколько тряпиц, закинул их в топку и теперь сверху наложил щепок и поджёг кремнем. Огонь жарко занялся.              — Займусь ужином, — сообщил ведьмак, маячивший сзади, что немного нервировало, но не пугало. Допплер мёртв, чудовищ нет.              — Готовь только на себя, — вставая с печного приступка, сказал Лютик, — я насытился с краснолюдами.              — До вечера далековато, проголодаешься, — возразил ведьмак, роясь в кухонной утвари. — К тому же я хочу сделать его особенным. Пытаюсь быть романтичным. Ты ведь не против дать мне урок и оценить старания? Можешь пока отдохнуть в своей комнате, поспать, я один справлюсь.              Предложение об отдыхе было заманчивым, Лютик устал, бесцельно мотаясь по городу, он бы с удовольствием прилёг, но остался. Сел на кровать и, поигрывая найденным в корзине жухлым яблоком, наблюдал за перемещениями ведьмака. Ноги в тяжёлых сапогах, носы и каблуки которых ломали его рёбра, теперь торопливо и почти бесшумно танцевали от печки к столу, от стола к буфету, от буфета к печи и обратно. Пальцы, которые раздирали его плоть до кровавых потёков, теперь шелушили лук, чистили морковь, шинковали капусту. Действия отдавались мирной плавностью, и хоть Геральт цедил любимое «зараза», когда куски выходили слишком большими или средь очисток терялась ложка, от него не веяло опасностью. Он вытирал ладони о штаны, сдёргивал рукав на кисть и так брался за горячую крышку казанка. Наклоняясь подкинуть дров, выставлял тугой зад, обтянутый чёрной кожей штанов.              Комната нагревалась и наполнялась ароматами.              — Где ты научился готовить? — поинтересовался Лютик, глядя, как куски овощей погружаются в котелок.              — В Каэр Морхене, — шипя от горячего пара, ответил ведьмак. — У нас там нет кухарки, готовим по очереди.              Лютик представил скучные ведьмачьи зимовки в полуразрушенной горной крепости и… позавидовал. С самой юности он хотел развлечений, гнался за приключениями, норовил попасть к королевским или княжеским дворам. Сейчас он был рад покою. Тихому времяпровождению под треск поленьев в печи или камине. Быть может однажды его фобии пройдут, и он снова пустится навстречу шумным банкетам и пирам, но вряд ли это произойдёт в ближайшие годы. Суетящийся у плиты Геральт, его густо пахнущая варёной капустой и жареными яйцами стряпня давали ощущение покоя и защищённости.              Лютик ловил себя на мысли, что хочет посмотреть на него. Не на туловище, на которое он и так смотрел — в лицо, в глаза. Люди ведь смотрят друг другу в лицо, когда говорят, и Лютик хотел так же. Он уже изучил всю погружающуюся в сумрак комнату вплоть до количества трещин в брёвнах и источенных жучками досок. Он изучил одежду Геральта, видел выскочившую из-за пояса рубаху, прилипшую к штанам пластинку капустного листа, мокрый след на сапоге от капнувшего бульона и ещё много чего.              Он видел, как запотевают оконца, как за ними время от времени проходят мужики и бабы, как, цокая копытами, лошади тянут телеги, видел, но чувствовал себя слепым. Абсолютно незрячим, который ощущает жар от печи, чует как что-то подгорает, слышит бульканье кипящего варева, торопливые шаги с глухими ругательствами ведьмака, бегущего убрать котелок с огня и перемешать овощи. Слышит, но не видит, потому что для восприятия полной картины надо смотреть в глаза собеседнику.              — Зараза, морковь подгорела! Паршивый из меня повар! Лютик, как же так?              — Ерунда, Геральт. Давай помогу? Правда, у меня с поварскими познаниями тоже плохо.              — Я хочу сделать сам, не лезь.              Геральт у плиты скрёб дно котелка ложкой. Лютик смотрел ему в спину, спрятанную под белой грубой рубахой. Ткань колыхалась, натягивалась, под нею проступали мускулы, лопатки беспрерывно двигались. Лютик решился посмотреть выше, увидел наклонённую к посудине голову, мечущиеся по плечам, спадающие на шею волосы цвета молока, пляшущий вверх-вниз затылок.              Сердце зашлось, но лишь на мгновенье — ничего страшного в этой голове не было. А потом Геральт повернулся…              — Дьявол, придётся выкинуть, — сказал он и, вдруг поняв, что взгляды встретились, быстро отвернулся. — Прости, я не хотел. Ты в порядке?              — Да, — выговорил Лютик. Дыхание спёрло, но парализующий ступор сразу развеялся. — Это я виноват. Со мной всё хорошо, я справляюсь.              — Ты далеко продвинулся за последние дни. Ты сильный. Исцеление обязательно придёт.              — Оно наступит быстрее, если ты меня поцелуешь.              Лютик соскользнул с кровати и встал за Геральтом, положил ладони на его широкие плечи и ощутил, как они напряглись. Ведьмак весь вытянулся, замер, став твёрже, чем камень. Потом расслабился, выдохнул, бросил ложку на стол и медленно повернулся передом. Руки прошлись по его ключицам и снова легли на плечи, глаза закрылись ещё раньше.              — С радостью, Лютик, — прошептал ведьмак. — И не только в лечебных целях.              Лютик задрал голову и наугад подался вверх, вытянув губы. Ему не пришлось ждать, чтобы ведьмак завладел его ртом. Аккуратно прижался к губам и толкнулся языком, мягко раздвигая их. У него был вкус подгоревшей морковки вперемешку с тушёной капустой, которые Геральт пробовал, и это был вполне приемлемый вкус. Лютик углубил поцелуй, впихнул свой язык и поднялся ладонями от плеч по шее и подбородку к скулам, затем зарылся пальцами в спутанные длинные волосы. Он хотел попросить и Геральта прикоснуться к нему, но тот будто прочитал мысли подобно чародеям и повторил его движения. Его касания были невесомыми и нежными, и Лютик растворился в ощущениях.              Да, у него прогресс, значительный прогресс.              Как ни был сладок поцелуй, Лютик отстранился, на совсем короткое расстояние, руки соскользнули к плечам. Глаза держал закрытыми.              — Скажи, что любишь меня, Геральт, пожалуйста.              — Люблю, — выполнил Геральт просьбу, тихо и ласково, и в этот момент Лютик открыл глаза, быстро и без раздумий, не давая себе возможности внутренне сжаться и оробеть. Наткнулся на раскрасневшееся от жара лицо с тёмной полоской рубца через лоб и щёку, с припухшими улыбающимися губами, шевелящимися от произносимых признаний, нос с крупинкой соли на кончике, разглаженные брови. И глаза. Конечно, глаза. Желтые с тёмными расширенными из-за сумерек кошачьими зрачками.              — Люблю тебя больше жизни, — продолжал Геральт, самозабвенно, ещё не видя и вдруг увидел. — Лютик… Лютик, ты…              — Соскучился по тебе, — улыбнулся Лютик дурашливо, и сдерживаемая волна ужаса прорвалась. Он задрожал и отпрянул, загораживая голову руками. Споткнулся о кровать и упал на неё.              — Лютик! — кинулся к нему ведьмак. Лютик слышал его быструю тяжёлую поступь, оборвавшуюся у кровати. — Всё хорошо! Опасности нет!              — Знаю, Геральт, знаю, — уверил Лютик, принимая сидячее положение. Сипло втягивал воздух в горящие лёгкие, с усилием шевелил ватными конечностями, но сознание померкло всего на миг и сейчас было ясным. Повторять эксперимент он всё же не решался, требовалась передышка. — Со мной всё нормально. У меня почти получилось. Почти. Всё хорошо.              — Ну зачем, Лютик, твою мать? Предупредил бы.              — Предупреждать каждый раз, когда захочу посмотреть на тебя? Нет, ни к чему. Говорю, всё со мной нормально. А ты иди, а то вместо нашего романтического ужина будем тушить пожар.              Подгоревшими овощами воняло вдвое сильнее, чем до поцелуя, комната наполнилась дымной пеленой, пока ещё тонкой и прозрачной. Геральт как будто это только заметил.              — Зараза! — он метнулся к печи и загремел посудой. — Зараза, сгорело! Твою мать! Извини. Осталась только яичница с салом.              — Я не особо голоден. Наелся днём с краснолюдами.              — Хреновый из меня романтик. — Ведьмак опять засуетился, снимая котелок с печи на пол, что-то там переставляя и докладывая в топку поленьев. — Лютик… Ты вправду хотел на меня посмотреть? Что ты почувствовал? Есть улучшения?              В вопросах сквозила неподдельная надежда. Геральт в самом деле готов был ждать исцеления целую вечность, однако он желал, чтобы вечность поскорее закончилась, и в этом его нельзя было винить. Лютик и сам желал того же. Отношения заметно наладились, исчезло недоверие, время шло, отдаляя от злополучной ночи в хижине, шпигуя жизнь новыми событиями, и лишь досадное препятствие в виде тактильной памяти, вспышек паники стояло на пути к счастью. Но и оно уже поблёкло под напором заботы и приложенных обоими усилий.              Лютик собрался рассказать обо всём этом Геральту, но за входной дверью послышался топот ног, с которых обтирают грязь, а потом и тактичный стук в дверь. Ведьмак вытер руки кухонной тряпкой и пошёл открывать.              За дверью стояли посадский староста и один из его батраков. Последний держал в руках холщовую сумку, набитую под завязку.              — Доброго вечера, милсдари, — войдя, поздоровался староста, повёл носом. — Принёс вам ужин, а то ваш, как чую, несъедобен. — Он указал батраку на стол, и тот поставил сумку туда. — Там мясной пирог, маринованные грибы, молоко, лепёшки… и ещё что-то Мартиша собрала, сами посмотрите.              — Спасибо, — коротко поклонился ведьмак, — весьма кстати.              Лютик руку бы дал на отсеченье, что Белый Волк воспрянул духом, получив продукты для своей затеи с романтическим ужином, уж слишком много было в голосе благодарности. Староста, кажется, не обратил на это ни малейшего внимания, шаркнул ногой, сминая в руках бобровую шапку.              — Господин ведьмак, у меня к вам предложение… Не ходите пока на юг, поживите у нас, в посаде. Тута тоже тепло, не хуже Заречья. Ну, можа, чуток похолоднее… Будьте, так сказать, нашим охранником, а то в окрестностях ещё нечисть есть. Не чета упырице с жальника, конечно, но люд беспокоят. Леший, бачут, по лесам валандается, призраки в заброшенной башне на окраине, всякие домовые да инкубы. Мы за каждую истреблённую тварь платить будем. Господин бард тоже может оставаться, найдём работу и его лютне. Дом в полнейшем вашем распоряжении.              Геральт молчал, стоял, медленно вытирая и без того чистые руки о тряпку. Староста, наоборот, нервно топтался, покряхтывая и шмыгал носом, разомлев от тепла, батрак тенью торчал за его плечом. Притулившийся к кроватной спинке Лютик тоже обдумывал, чего бы хотел. Предложение было выгодным, но учёный жизнью ведьмак осторожничал. Будет неприятно, если он примет решение единолично.              — Ещё раз спасибо, господин староста, — сказал ведьмак. — Предложение такое, что не согласится только глупец, однако же мне надо обсудить его с Лютиком. Не возражаете, если ответ дадим завтра?              — Какие возражения? — замахал руками староста, заранее обрадованный. Они обменялись ещё несколькими вежливыми фразами про здоровье, раны и замеченную тут чародейку, после чего посадник попрощался до следующего дня.              — Похоже, ужинать всё же придётся, — усмехнулся Лютик, как только дверь захлопнулась, и, подойдя к столу, стал извлекать из сумки завёрнутое в полотенца съестное. Кроме названного старостой, там лежали ещё козий сыр, жареные куриные крылышки и бутыль красного домашнего вина. — Ты хочешь уйти или остаться? Здесь контракты тебе преподнесут прямо на блюдечке, а оплата, как ты уже убедился, щедрая и своевременная.              — До тех пор, как по городу не разнесётся слух о нашем поцелуе на базаре, — скептически хмыкнул ведьмак, становясь рядом, и помогая разворачивать провизию. — Давай подумаем об этом позже? Мы не договорили о том, что ты почувствовал глядя мне в глаза. И ещё, если ты забыл, я хотел приготовить ужин сам. Или, учитывая новые обстоятельства, накрыть его на стол.              — Хорошо, — согласился Лютик, отходя обратно к кровати, устраиваясь у изножья. В былые времена он обязательно взял бы лютню и заполнил безделье песней. Сейчас просто сел, положив руки на подогнутые под себя колени. — Тогда и я отвечу на твой вопрос после двух-трёх кружек вина. Это сложно, — добавил он.              — Пусть будет так, — сказал ведьмак. — Зажечь свечи?              — Зажги, — кивнул Лютик. На улице солнечный свет по-зимнему посерел, а в низенькой хате сумрак почти полностью поглотил свет, слабо проникающий сквозь маленькие оконца. Печные кирпичи раскалились, от жара раскраснелись щёки. Геральт расставлял тарелки, нарезал пирог и сыр, раскладывал грибы и крылышки по мискам, даже яичницу со сковороды переложил на тонкое блюдо. Он отлично видел в темноте, и свечи, которые в потемневшем медном подсвечнике водрузил посреди стола, служили лишь антуражем придуманной им романтике.              Лютик наблюдал за ним, видя в основном спину. Думал о царящем у них согласии. В прошлой жизни по каждой самой невинной мелочи завязался бы спор с оскорблениями и обидами. Оскорблял бы Геральт, а слабому по всем позициям барду доставалось бы терпеть и притворяться, что крики его не ранят. Нет, Лютику нравилось сегодняшнее спокойствие, именно такого тихого уюта он и хотел, когда купал Геральта в Цинтре или когда в драконьих горах предлагал вместе отправиться к морю. Разве только представлял, что сам будет разговорчивее, смелее, и страсть будет бурлить через край, как похлёбка в котелке. Но нет, так нет, а то, что есть совсем неплохо. Ведь его лелеемая три года мечта сбылась, а могла и не сбыться, вера была потеряна.       Они перебрасывались короткими фразами о сервировке и этикете, будто Геральт принимал их тесную комнатёнку за палату в княжеском дворце. Впрочем, Лютику грех было привередничать. Для короля или князя набор продуктов показался бы скудным, но для него молоко, курятина и даже простая яичница были настоящим пиром. Особенно после стольких дней впроголодь, когда приходилось на пустую пшённую кашу зарабатывать колкой дров или чисткой конюшен.              — Готово! — сообщил Геральт, разлив вино по глиняным кружкам. — Садись, Лютик. Уже проголодался? Слюнки текут?              — Есть немного, — ответил Лютик сразу на оба вопроса, присел на подставленный стул, оглядел громоздящиеся блюда и тарелки, взял кружку, в которой до краёв плескалась тёмно-красная жидкость. — Спасибо, Геральт.              — Не за что, Лютик, — голос Геральта прозвучал смущённо, — это малое, что я могу сделать для тебя. Я рад, что ты со мной и что тебе лучше. Ты даже разговаривать стал больше, скоро болтать без умолку начнёшь.              — Вряд ли скоро, — возразил Лютик, с удивлением понимая, что действительно при общении горло не сковывает спазм. Отпил глоток, чтобы помочь себе развязать язык. Вино было тёплым и вкусным. Он отпил ещё.              — Начнёшь… Мне не хватало твоей болтовни. Прости, что говорил тебе молчать.              — Всё забыто, Геральт. Давай есть? От вина у меня проснулся аппетит. Положи мне яичницы, она пахнет изумительно. А я, давай, передам тебе грибочков. Они тоже выглядят аппетитно, хоть не ты их готовил. И пей, Геральт, пей, вино прекрасное.              Лютик замялся, сообразив, что сказал сразу несколько предложений, да ещё в позитивной форме. Вместе с радостью заскреблась тревога: возвращал себя, но совершенно отвык быть балагуром. Спрятал смятение за поднятием и передачей тарелок. Геральт заметил или нет, в любом случае он молчал, орудуя ложкой, а не языком. Они сидели рядом, колени под столешницей находились на малом расстоянии друг от друга и при движениях ненароком соприкасались. Ногу Лютика в такие моменты прошивали молнии, но он стойко сносил разряды и ногу не убирал.              Они ели и пили не спеша. Некрепкое на вкус вино приятной волной разливалось по телу, расслабляя и отяжеляя. Потрескивали поленья в печи, потрескивали свечные фитили, колеблющиеся огоньки давали мягкий оранжевый свет. По углам сгустилась темнота, звуки с улицы исчезли, словно заснули.              — Спасибо, — сказал Лютик, откусывая шляпку маслёнка и запивая вином, — спасибо за этот вечер. Романтика у тебя удалась. Не помню в своей жизни ничего романтичнее.              — Ты переоцениваешь мои старания, — поскромничал ведьмак, — я только в начале пути обучения романтике.              — Нет, ты всегда был романтиком. Ты не убиваешь драконов, потому что они редкие, не убиваешь полудениц, потому что они милые, а хирикк, потому что они безобидные. Ты грустил, когда Борх сорвался с настила, винил себя. Ты расколдовал стрыгу, хотя проще было её убить, и проникся историей Йожа и Паветты. Ты любишь Весемира, своих друзей ведьмаков и старые руины, где вырос и научился ремеслу. Ты романтик, Геральт, мутация не выжгла в тебе это. Свои грубость и чёрствость ты придумал сам, потому что не положено ведьмаку быть романтиком. Именно тоску по своей настоящей сути я увидел в твоих глазах, когда впервые встретил тебя на краю света.              — Ты прав, Лютик, — признал ведьмак после паузы,— ты во всём и всегда прав. Мне трудно мириться с собой, удерживать устрашающий толпу образ. Если бы люди знали, что умею чувствовать, они бы давили на больные точки. Как допплер, залезший мне в голову. Он забрал самое дорогое.              Лютик вздрогнул, вспоминая.              — Зараза, прости! — рука Геральта дёрнулась к его руке, но не сжала. — Молчу!              — Ничего, — отряхнулся Лютик, вылил в себя сразу полкружки вина, — ты меня спас.              — Когда я увидел тебя там, на лежанке, в куче грязного тряпья… я испугался. Испугался потерять тебя. Лишиться навсегда. Я никогда не испытывал такого сильного страха, ни когда спускался в подземелье к стрыге, ни когда оказывался окружённый сворой вооружённых до зубов бандитов, ни когда был приговорён к шибенице, вообще никогда. Я бы свою жизнь не раздумывая отдал взамен твоей и, возможно, ещё однажды отдам.              — Нет, Геральт, не надо, ты нужен мне живым. И давай перестанем говорить о смерти и насилии, у нас же сегодня маленький праздник — мы вчера переспали.              Геральт усмехнулся.              — За это требуется выпить. Подставляй свою кружку.              Вино, булькая, полилось по вместительной таре. Они стукнулись кружками и выпили. Лютику безумно хотелось посмотреть на Геральта, огладить пальцами его скулы, свежий шрам, губы и линию нижней челюсти. Чем был вызван порыв — благодарностью, исцелением или просто раскрепостил алкоголь? Касаться обветренной ведьмачьей кожи и не кричать от ужаса с каких-то пор стало естественным. Когда-нибудь он позволит и Геральту смело дотрагиваться до него.              — Я люблю тебя, Лютик, — проговорил ведьмак с нежностью, — и самое важное для меня — заслужить твоё прощение за то, что прогнал тебя. Это была моя самая большая ошибка.              — Я прощаю тебя, Геральт, — с чистым сердцем ответил Лютик. — Я с той поры изменился, но и ты изменился, Геральт. Ты спрашивал, что я почувствовал, когда сегодня смотрел в твои глаза, так вот я теперь скажу… я достаточно пьян, чтобы не замкнуться в себе и сказать больше трёх слов… Я почувствовал, Геральт, что люблю тебя и хочу провести рядом с тобой остаток своих дней.              — Ох, Лютик…              — Твои глаза, Геральт… не буду врать и храбриться… они по-прежнему вгоняют в панику и ещё долго, наверно, будут, тут я не властен. Но когда я смотрел в твои глаза, я понял, что однажды кошмар уйдёт, я изгоню его из своей головы, и это будет легче, чем я боялся. Потому что, Геральт, у вас с чудовищем разный взгляд. Допплер смотрел злобно, с ненавистью, а в твоих глазах нежность, Геральт. Нежность и тепло. Этот взгляд делает вас разными. Может, мне сложно было бы отличить допплера от прежнего тебя, вечно срывающегося на мне, но теперь — нет.              — Я люблю тебя, Лютик, и не могу смотреть на тебя иначе, как с нежностью, — Геральт всё-таки коснулся его лежащей на столе руки. Лютик не отдёрнул, смотрел, как длинные пальцы с загрубевшими подушечками аккуратно гладят тыльную сторону ладони, вызывая пикантные покалывания, от которых хочется то ли визжать от ужаса, а то ли стонать в экстазе.              — Твой шрам помогает мне, — продолжил он, — но, правда, тебе стоило согласиться на предложение Йеннифер. Думаю, я справился бы с кошмаром и без него. Медленнее, но ты снова чувствовал бы себя красивым. И не думай, что не нравишься мне с такой меткой. Нравишься, она придаёт тебе мужественности. Но и ты должен чувствовать себя комфортно в своей шкуре.              — Что ж, — погрустнел ведьмак, однако, бодрясь, — наверно, зря, но уже не воротишь. Йеннифер уже отменила предложение, сам видел, да и хочу каждый раз, глядя в зеркало или отражение в воде, вспоминать кому обязан. Если ты настаиваешь, есть и другие чародеи. Не Трисс тоже, а, к примеру, Мышовур. Думаю, он тоже знает заклинание, способное подлатать мою рожу.              — Он же на Скеллиге!              — Ну и пусть. Перезимуем, а летом отправимся на острова. Как раз у тебя будет время притерпеться ко мне. Так убьём двух зайцев.              — Уговорил, — сказал Лютик, отодвигая тарелку. — Я сыт и пьян. Спасибо за ужин, Геральт, как-то так я и фантазировал наши вечера.              — Да, — согласился ведьмак, его пальцы ещё гладили руку. — Замечательный ужин. — Он смущённо хмыкнул. — Признаюсь, я боялся, что вечер пройдёт в тишине или только с моей болтовнёй, а я плохо умею болтать… Ты снова много говоришь и просто не представляешь, как этому радуется моё сердце. Говори. Пожалуйста, говори.              Эту просьбу Лютик тоже мечтал услышать в совместных путешествиях. Знал, что без умолку мелет языком и мало кому это нравится, но такая уж особенность у него была, и по-настоящему любящий человек принимал бы её за достоинство. И вот наконец Геральт просит его, а он…              — Извини, Геральт, не могу исполнить твою просьбу, — Лютик забрал свою руку. — Потому что хочу занять свой рот другим. — Он, не давая себе засомневаться, рывком пересел на колени Геральта, обвил его шею и поцеловал. Правда, сразу соскочил, не вынеся прикосновений твёрдых коленей к ягодицам, исхитрившись не разорвать сомкнутых воедино губ, оставил ладони на плечах для упора и равновесия. Целовал с жаром, который испытывал разве что в юные годы. Глаза держал закрытыми, но при поцелуях это было правильным. Член встал и тёрся о штаны.              Опешивший Геральт понял его без слов и через миг стал развязывать стягивающие ворот своей рубахи тесёмки, вытолкнул язык изо рта, только чтобы снять её через голову, а затем снова вернулся к поцелую. Руки сместились вниз, расстёгивали штаны. Лютик стащил рубаху с себя. Он не давал себе думать, просто действовал, повинуясь инстинктам, а если в мозгу и мелькали образы, то светлые. Чудовище таилось где-то рядом, скребло и стучалось, пытаясь пробраться в созданный в воображении уголок счастья, очернить его, сломать волю. Лютик возводил перед ним стену. Не знал, как долго сможет бороться, но готов был потратить все душевные силы, чтобы это продолжалось как можно дольше. Хорошо, что выпил так много.              Они перебрались на кровать, и Геральт, совершенно голый, встал на четвереньки. Флакон с облепиховым маслом находился у него под матрасом. Лютик взял его и плеснул на пальцы и промежность. Теперь он мог смотреть на белеющую в оранжевом сумраке мощную спину с росчерком грубых шрамов, сильные расставленные ноги, взлохмаченную голову, склонённую к упирающимся в кровать рукам. Смотрел, но не вглядывался, сосредоточился на выставленной заднице. Торопливыми движениями растёр по ложбинке масло, стекающее на тугую мошонку, и, мазнув маслом свой член, приставил ко входу.              — Я люблю тебя, — выдохнул Геральт, качнувшись назад.              Уже сейчас ощущения были сладко-приятными. Лютик взял за бёдра и подался внутрь, натягивая на себя. Член продвинулся, обхватываемый плотными тканями, и где-то издалека зарычало чудовище, суля боль, кровь и разорванное мясо.              — Я люблю тебя, — ответил Лютик ведьмаку, избрав эти слова, как лучшее средство отгородиться от монстра. — Люблю.              — Люблю, — тихим стоном в унисон отозвался Геральт, мелкими покачиваниями помогая проникнуть в себя. — Люблю. Люблю.              Член вошёл почти полностью, и Лютик задвигался в рваном спешном темпе, позволяя себе не только тянуть за бёдра, но и гладить половинки и поясницу. Гадкое напряжение в нервах росло. Росло, копилось и никуда не девалось, но Лютик уводил его от паники, направляя на остроту интимных ощущений: узко, пылко, скользко. Под веками мелькала то белая, то красная пелена, и плотный контакт плоти, жаркое трение в тесноте, звуки шлепков разливались по венам ярким удовольствием.              Здесь Геральт. Геральт с ним. Геральт под ним. Геральт доставляет ему приятное. Геральт даёт наслаждение.              Не боль. Наслаждение.              Наслаждение.              Геральт стонет «люблю».              — Люблю… Лютик, люблю…              — Люблю, — ответил Лютик, не разбирая вслух или в мыслях. Всё, что он мог сейчас — двигаться. Шум в ушах нарастал, сердце бешено колотилось, и это был подступающий оргазм. Ноги дрожали в предвкушении, ногти впивались в горячую скользкую кожу на бёдрах Геральта, каждый встречный толчок отдавался сладостью, скачками приближая пик.              Наслаждение. Не боль. Наслаждение. Наслаждение. Хорошо.              Лютик вытащил. Ничего не объясняя надавил Геральту на бедро, тот мгновенно понял и без слов опрокинулся на спину, расставил согнутые ноги. Лютик молниеносно навис и вставил, балдея от узости в сменённой позе. От широкой груди в седых волосках, от крупного тёмного члена из которого струйками брызжет…              От члена он отдёрнул взгляд, покрываясь мурашками, но вскрикнуть от ужаса не успел — в этот миг кончающий Геральт, вскидываясь и всхлипывая, сжал внутри, и Лютик громко застонал, воспаряя в небеса и выпадая из грязного мира.              — Наслаждение, — пробормотал он, лениво возвращаясь в реальность. Стоял на коленях и руках, и тело было ватным и дрожало в истоме. По вискам, лбу, щекам на шею тёк пот. В пьяной пустой голове билось только одно слово. — Наслаждение.              — Что ты говоришь? — тихо поинтересовался ведьмак.              — Обними меня, — вместо ответа попросил Лютик, наклоняясь, пока не передумал. Не верил, что сделал это. Всё это.              — Можно? — поосторожничал Геральт.              — Не медли. Просто обними.              Геральт обвил взмокшие плечи руками, почти не касаясь, оставляя расстояние между торсами. Легшие над лопатками ладони были жутко горячими, обжигали, и во всей комнате будто закончился воздух. Но удушье шло от раскалившейся печи, а не из-за страха. Ладони жгли и всё же были терпимы. Желанны.              Наслаждение.              Любимый мужчина. Сбывшиеся эротические баллады.              Геральт лежал не шелохнувшись. Кожа на ключицах и шее, красноватая в мерцании потрескивающих свечей, лоснилась от пота. Грудь поднималась и опускалась, приводя в порядок дыхание. От него шёл кисловатый запах пота и спермы.              Не монстр. Его Геральт. Любящий и заботливый Геральт.              — Тебе удобно, Лютик?              — Да, — оставаясь в мыслях, кивнул Лютик.              — А было… удобно… так? — он качнул тазом, показывая, что раскрыт под ним. Опавший член окончательно выскользнул.              — Хотел видеть твоё лицо во время оргазма, — признался Лютик, — но пропустил.              — Мне было хорошо, — мечтательно уверил ведьмак. Лютик не сомневался. Ему тоже было хорошо. До сих пор было хорошо, расслабленность растекалась по организму, клоня в сон. Опьянение, сытая еда и удовлетворённость сделали его вялым, однако заканчивать вечер было жаль.              Лютик наклонился и поцеловал солёные от пота губы, полностью завладел ртом, а потом, без предупреждения оторвавшись, взглянул в лицо Геральта. Глаза с расширенными зрачками, что почти не было видно жёлтой радужки, затуманивало блаженство, они улыбались, являя плескавшееся в душе счастье.              Шрам… Не он отличал от допплера — эти глаза были совсем другие. Совсем-совсем другие. Ласковые, добрые, мягкие… родные. Как он мог вообще их спутать?              Страх ударил внезапно, перекрывая милую картинку жутким двойником из хижины, острыми шипами впился в мозг у загривка. Лютик вздрогнул и соскочил на пол, подобрал под себя ноги, закрылся руками. Нет! Нет! Нет!              — Лютик! — испугался где-то сбоку ведьмак.              Лютик быстро выставил руку во избежание прикосновений. Глубоко дышал, унимая панику.       — Всё нормально. Всё хорошо, я уже прихожу в себя. Просто надо нам малыми дозами.              — Ты справишься, Лютик. Мы справимся. Мы. Вместе.              — Да, когда-нибудь… Дай мне чем-нибудь вытереться и налей вина.              Приступ прошёл быстро, оставив озноб на коже. Лютик пересел с холодного пола на смятую кровать. Взял у Геральта сначала кружку и осушил её до дна, терпкой тёплой жидкостью смывая последний страх, потом забрал полотенце и вытер пот, сперму и облепиховое масло. Мир снова стал слепым — зашкрябанные половицы, грубый стол с объедками на тарелках, наполовину сгоревшие свечи, их огоньки, отражающиеся в тёмных стёклах, и Геральт — от ступней и до плеч.              — Скомканные получились игры, — проронил Лютик, надевая штаны. — Я заботился только о себе.              — Не вздыхай, это только второй наш раз, — успокоил Геральт, он тоже оделся. — В сравнении с первым у тебя огромная подвижка. Мне достаточно и того, как произошло.              — Да, — кивнул Лютик, — учитывая, в какой беспросветной яме я находился после… — он сглотнул, вспоминая насилие, — у нас и такого секса могло не быть. Вообще никогда.              — Мы разве куда-то спешим? — Геральт протянул ему наполненную кружку. — У нас вся жизнь впереди.              — Точно, — Лютик принял вино, поблагодарил полуулыбкой. Отпил, задумался. — Перезимуем здесь или направимся в Заречье?              Геральт развернулся всем корпусом, оглядывая комнату и решая.              — Хата здесь тёплая, работа найдётся, люди неплохие, но я бы всё же ушёл. До предложения старосты я собирался в путь уже завтра-послезавтра. Раны зажили, не резон засиживаться. Хотел с тобой обсудить, да тут то Йеннифер, то краснолюды…              — Я тоже настроился на дорогу, не могу долго сидеть на одном месте, я бродяга.              — Знаю. Тогда завтра уходим. Но что ты скажешь, если мы направимся не в Заречье и не в Ангрен…              — А куда? — насторожился Лютик, уж слишком голос у ведьмака был взволнованный и загадочный.              — В Каэр Морхен! Да, это на севере, да, мы далеко ушли от Синих гор, да, замок обветшал и в нём холодно и бегают крысы, но… Я хочу познакомить тебя с Весемиром, Ламбертом, Эскелем и кто ещё будет в замке. Хочу их познакомить с тобой.              Геральт ещё больше разволновался, Лютик и не припомнил его таким взбудораженным, страшащимся за результат и заранее готовым к долгим уговорам.              — Хорошо, Геральт, — сказал он.              Повисла пауза. Лютик улыбнулся, даже возникло желание рассмеяться, но смеяться он пока не был способен. На душе стало тепло, что смог удивить ведьмака.              — Ты согласен? — не поверил своим ушам Геральт.              — Они твоя семья, я хочу познакомиться с ними.              В следующее мгновение Геральт наклонился и страстно завладел его губами, затем в поцелуе опустился на колени между его ног, целовал, лаская затылок и плечи.              Нацеловавшись, Геральт сбежал во двор по малой нужде. Когда он вернулся, Лютик тоже решил опорожнить мочевой пузырь. Накинул телогрейку, вышел. Холод, пробравшийся сквозь одежду, взбодрил. Небо было высоким и звёздным, ярким жёлтым пятном сияла краюха луны. Отливая у забора, Лютик нашёл Зимнюю деву, Семь коз, Жбан. Он чувствовал себя вполне спокойно, всего лишь однажды вздрогнул, когда на улице громко взвыли, сцепившись, кошки.              Ещё из-за двери Лютик услышал треньканье лютни — давно забытые, отзывающиеся тоской звуки. Сейчас они отзывались ещё и зубной болью и чувством протеста — потому что кто-то беспорядочно дёргал струны, мучил инструмент.              Геральт — в доме никого больше не было.              Войдя, Лютик увидел, что тот сидит на кровати, на коленях у него лютня, и он перебирает струны, издающие те самые ужасные резкие звуки. Лютик остолбенел, но заставил себя приблизиться.              — Геральт, зачем? Только лютню расстроишь.              — Ну, если ты больше не играешь на ней, значит, буду играть я, — заявил Геральт, продолжая терзать слух. — Я сочинил для тебя песню.              — Песню? — удивился Лютик. — Сочинил? Ты?              — Да. Для тебя и про тебя. Чтобы добавить романтики к нашему романтическому ужину. Вот, слушай. — Он прокашлялся и сильнее забил по струнам, запел. — Барду заплатите чеканной монетой, он заслужил всё это. Барду заплатите лаской и заботой, зачтётся вам это. Он хоть на край земли отправиться готов, он духом силён, преграды прошёл…              Геральт пел отвратительно. У него не было ни слуха, ни голоса. Он не попадал в ноты, а в переделанной песне напрочь отсутствовала рифма.              — Он выдержал все испытанья, с ведьмаком любовь нашёл. Заплатите барду улыбкой и лаской, добрым словом заплатите ему…              — Так, — не выдержал Лютик, — у меня сейчас барабанные перепонки взорвутся. — Он выхватил лютню и плюхнулся на стул. — Спасибо за песню, Геральт, но смотри, как надо.              Мелодия сама потекла из-под пальцев, и песня полилась за нею удивительно легко.              — Ведьмаку заплатите…              Где-то в середине пришло осознание, что Геральту удалось излечить его творческий ступор.