Чудовище внутри

      Йеннифер сняла руки с талии и по-хозяйски вторглась в дом. Остановилась посредине комнаты, наполняя воздух запахом сирени и крыжовника, бегло оглядела стол, печку, кровать, плохо просохший пол и повернулась к Лютику. Оглядела и его, с высокомерием важной особы.              — Где Геральт? — сверкая глазищами, потребовала она. — Мне сказали, вас поселили тут вместе. Где он?              Лютик бы с радостью не отвечал. Выгнал бы, вытолкал взашей, сопровождая ласковыми словами. С первой же встречи он чувствовал к ней ревность и неприязнь, и с первой же встречи чародейка то же самое к нему. На её стороне была магия, вспомнить только, как она сразу уловила, что они с Геральтом не просто друзья, хотя тогда ведьмак утверждал, что они и просто друзьями-то не были. Потом ведьма бесцеремонно схватила за яйца, заставляя проговорить последнее желание. А про происходившее во время облавы на дракона вообще лучше молчать.              Злая. Склочная. Мерзкая как жаба. Как Геральт мог её полюбить?              И разлюбил ли сейчас?              Он утверждает, что разлюбил, но может ли с полной уверенностью гарантировать? Пока не видит чародейку, думает, что страсть остыла, а как увидит — воспылает вновь. Они связаны чарами джинна.              Почему Йеннифер появилась именно сейчас, именно сегодня, именно после чудесной ночи? Когда всё потихоньку сложилось, когда начало исправляться?              Потому что для скитающихся поэтов не предусмотрено счастья. Как только они испытают хоть толику этого чувства, умиротворения или защищённости, судьба обязательно найдёт способ щёлкнуть по носу, выбить почву из-под ног. Не забывайся, бродячий менестрель, твой удел — страдания.              Да и лютня, пристроенная в углу кровати, молчащая несколько месяцев к ряду, служит тому же делу преумножения горестей.              Лютик хотел не закрывать двери, показывая Йеннифер, что ей здесь не рады, но всё же закрыл. С улицы тянуло холодом, на незваной гостье были меха, а вот он стоял босым и с голым торсом.              — Зачем он тебе, Йеннифер?              — Я буду говорить с ним, а не с тобой, трубадур. Но вижу, — магичка замерла, будто прислушиваясь, повела глазами по потолку, — ты действительно не знаешь. Он ночевал здесь, а теперь куда-то ушёл.              — Читаешь мысли? Я не разрешал.              — Я не нуждаюсь в твоём разрешении. Ладно, поищу в посаде.              Йеннифер устремилась к выходу, чему Лютик несказанно обрадовался, но стоило черноволосой ведьме достичь порога и взяться за щеколду, как по ту сторону двери раздались притопывания. Кто-то очищал обувь от грязи, стуча ею по каменистому приступку у завалины. Затем дверь распахнулась. Лютик увидел подол шерстяного плаща и крепкие ноги в высоких ботинках и мгновенно отвернулся.              — Лютик, чьи следы…? — начал ведьмак и осёкся, наткнувшись на обладательницу следов. — Зараза!              В этом Лютик был с ним согласен. Йеннифер — настоящая зараза. Холера. Чума. Оспа, которая полувеком ранее выкосила население Марибора и ближайших деревень.              — Геральт! Проклятье, что с твоим лицом?              — Йен? — проговорил ведьмак растерянно. — Как ты здесь оказалась?       Судя по звукам шагов, эти двое всё же не бросились друг другу на шею. Геральт вошёл в дом, а чародейка уступила ему дорогу. Скрипнули петли, и дуть перестало.              — Всё просто, Геральт, — сказала Йеннифер. — Меня вызвали в город по делу… у местного вельможи эректильное расстройство. Прибыла и услышала, что буквально позавчера некий ведьмак героически спас нервные системы жителей от страшных воплей вампирицы. И что это был никто иной, как легендарный Геральт из Ривии, сам при этом пострадавший. Я не могла упустить случая повидаться с тобой, тем более тебе могла понадобиться квалифицированная помощь.              — Со мной всё хорошо, Йеннифер, — ответил ведьмак, проходя в глубь комнаты, шурша снимаемым плащом, поставил что-то на стол. — Мне уже помогли.              — А рана на лице? — чародейка пошла следом. — Монстрица наградила? И что за вид вампира это был?              — Брукса.              — В её когтях яд. Долго будет заживать. Болит, Геральт? Дай я посмотрю…              Прозвучали два шажочка. Лютик обернулся и увидел, что сапоги чародейки на носочках стоят между сапог ведьмака. Йеннифер обследовала царапины Геральта, вероятно, дотрагивалась до его лица. А может быть, они уже целовались.              Лютик почувствовал себя лишним. И готовым вот-вот сломаться. Что-то обрывалось в груди, скручивало горьким комком, давило тяжёлой глыбой. Обида. Поражение. Предательство. Холод остуженной хаты подобрался к телу, взвил кожу мурашками, поднимая мелкие волоски. Уйти бы и никогда этой сцены не видеть. Да он и так не видел — лишь сапоги да колыхающийся низ шубейки. Он никогда не будет смотреть в лицо ведьмаку, как сейчас смотрит Йеннифер.              — Ладно, не буду мешать, — вымолвил он и поплёлся за шторку. Был бы одет, покинул бы дом и пошёл.              — Погоди, Лютик, — кинулся ведьмак, — ты не мешаешь.              — Пусть идёт, — велела Йеннифер. — У меня есть к тебе разговор, Геральт. Личный, свидетели не нужны.              — Мне нечего скрывать от Лютика.              — Всё нормально, Геральт, — бодро уверил Лютик, оптимизмом преследуя три цели: избавить ведьмака от необходимости разрываться, спасти себя от желчи и издёвок магички и иметь возможность зализать раны без посторонних. — Не волнуйся, я всего лишь собираюсь одеться, холодно. Вы разговаривайте, я буду в другой комнате, ещё немного посплю.              — Лютик, ты не подумай… — взмолился Геральт, его голос состоял из чувства вины.              — Я не думаю, Геральт, — ответил Лютик и шагнул за шторку, задёрнул. Хотелось лечь и умереть, но он сел на кровать и влез в рубаху, надел короткие чулки и сапоги. Комната в дневном свете словно расширилась и потеряла уют, который создавала темнота. Пустая, зябкая и чужая. Но вот кровать, где они пытались заняться любовью. Вот пол, где у них получилось. Ночью на полу лежал матрас, сейчас только дерюжка, и это неважно, ведь не в подстилке дела, а в том, что у них получилось быть вместе.              Вкус поцелуя, бережная нежность губ. Грубая корка рубца под пальцами, пальцы в волосах, дыхание на коже. Текущий по вискам пот, бешеный ритм движений, пульсирующие звёзды под веками. Тепло второго тела, общее одеяло, смех, признания. Лютик помнил каждую мелочь, верил в искренность страсти.              И в презумпцию невиновности.              Геральт пока не совершил ничего предательского. Он вполне мог выпроводить бывшую любовницу после разговора. Только бы не так, чтобы потом пожалеть об упущенной возможности и сорваться на том, кто всегда попадался под горячую руку.              Лютик терялся, доверять ли Геральту или ждать повторения ситуации в драконьих горах. Морально готовился и к лучшему, и к худшему. Одной бедой больше, одной меньше… За прошедшие месяцы его характер закалился, вынесет любую боль, пусть снова придётся собирать себя по кускам.              Дом был маленьким, Лютик против воли слышал, о чём говорят Геральт и Йеннифер. Сначала разговор вёлся тихо, затем громкость стала нарастать.              — Значит, вы направляетесь на юг?              — Да, в Заречье. Надеемся пересечь границу до солтыция. Если больше не будет задержек, подобной этой.              — Чем там будешь заниматься?              — А чем занимаются ведьмаки? Монстры кишат везде, везде мешают жить людям. Поищу заказы. В тёплых краях лучше зимовать, чем на севере. Лютику нужно тепло.              — Всё-таки подобрал его и нянчишься? Трисс рассказывала, что с ним случилось. Какой он после этого мужик?              Лютик вздрогнул. Зажмурился, обхватил себя руками. То, что соперница знала, как его насиловали, превратили в кровоточащий, гниющий кусок мяса, было ужасно. Будто и она тоже рассматривала его голого, изорванного и бредящего. Рассматривала, как препарируемую мышь или лягушку, с брезгливостью воротя нос. Сочувствия в её голосе не было ни на грош, да и не нужно было оно. Что скажет на её пренебрежение Геральт, не заразится ли её ядом?              — Не знал, что Трисс такая болтушка. Мне она казалась порядочной женщиной.              — Она моя подруга, у нас нет секретов. Мне странно, Геральт, что ты позвал её, а не меня.              — Твои расценки слишком высоки для меня, Йен. Расплачиваясь за прошлое спасение Лютика, я очнулся в темнице, приговорённый к петле.              — Ты до сих пор злишься? Мы разве не прошли этот этап?              — Мы много этапов прошли, Йен. Так же тот, где я объяснял, как дорог для меня Лютик. Постарайся не говорить о нём плохо, если хочешь, чтобы у нас с тобой сохранились дружеские отношения.              Лютик вдохнул, как после продолжительного заплыва под водой. Воздух даже обжёг лёгкие. Пока опасности не было. Если только Геральт не устраивал представление на публику, наедине он мог бы вести другие речи. Многое зависело и от поведения Йеннифер. Чародейка, на его памяти, всегда добивалась желаемого, и сейчас она ревновала. К Трисс, к нему. К любому, наверно, ревновала бы. Йеннифер считала ведьмака своим, держала на коротком поводке, теперь он оборвал цепь и сбежал. Для неё дело принципа вернуть собственность на место.              В следующий миг Лютик с болью в сердце понял, что угадал. Из-за шторы донеслись шелест тканей, стук каблуков и помягчавший голосок Йеннифер.              — Дружеские? Всего лишь дружеские? Геральт, нас связывают гораздо более глубокие чувства. Помнишь, как мы днями не вылезали из постели, как ты закапывался лицом в мои волосы и говорил, что тебе нравится запах сирени и крыжовника? Отправимся ко мне в Венгерберг? Я открою портал сразу туда. Замок в полном нашем распоряжении, повторим наши прошлые любовные подвиги, поставим новые рекорды…              — Йен…              — Молчи, ведьмак. Я пришла за тобой, ты мне нужен. Наше расставание было скомканным, мы нанесли друг другу обиды, но мы не в первый раз ссорились и всегда прощали. Нас тянет друг к другу, Геральт, и это твоя заслуга. Геральт, на что тебе скучный бард?              — Йен…              — Ты сам хотел меня, бери, пока я предлагаю. Второй раз не предложу. У тебя последний шанс, Геральт…              Послышались звуки возни, сдавленное мычание, причмокивание, скрип кровати.              Они целовались.              На Лютика обрушилась горячая волна горечи, которая тут же выступила слезами. Боль разочарования толкнула вперёд. Не помня себя, он вскочил на ноги, готовый бежать без оглядки, но тут же взял себя в руки, уговаривая не поддаваться эмоциям. Он третий лишний, но надо вести себя достойно, принимать действительность адекватно и жить с гордо поднятой головой.              Ведьмак связан с чародейкой, им надо объясниться. Пусть объясняются. Наедине, так Геральту будет проще понять себя. Пусть Геральт сделает выбор сердцем, а не жалостью. Предпочтёт Йеннифер и замок в Венгерберге — смирится и пожелает счастья.              Прежде надо оставить их одних сейчас.              Лютик двинулся к шторке, но, подумав, что не вынесет вида милующейся парочки, и не желая их отвлекать, открыл окно и тихо выскользнул наружу, вернул створку на место. Прохожие обратили на него внимание. Помахав им, Лютик отправился вдоль по улице к центру посада, где жил староста, располагались лавки, мастерские, храмы и всякие заведения. Рассматривал дома и прилепленные к ним овины и конюшни, уступал дорогу телегам и стаям сердито гогочущих гусей. Старался не думать о том, что его ждёт по возвращении, застанет ли он вообще Геральта в доме или тот уже перенесётся через портал в пуховую постель чародейки.              Лютик твердил себе быть сильным. Это словосочетание стало ему своеобразным девизом, когда пройдёт посвящение в рыцари, высечет его на гербе.              Шутки выходили кривыми, мысли горчили с каждым шагом. Изнасилование и любовное предательство — разные вещи, однако после обоих боишься прикосновений, лишаешься способности доверять навсегда. Изнасилование произошло с ним впервые, а с растаптыванием чувств опыт имелся. Выдюжит, раны когда-нибудь зарастут, покроются коркой.              Лютик брёл куда глаза глядят. Скоро пожалел, что поспешно сбежал из дома в одной лишь рубашке. Зашёл погреться в корчму, где ему без платы подали миску гречневой каши с мясом и фасолью, есть которую не было аппетита. Постеснявшись злоупотреблять гостеприимством, он быстро покинул полупустое по случаю раннего утра заведение, походил по магазинам. Одни торговцы отшатывались от его хмурого вида, другие лезли с участливыми вопросами. Некоторые узнавали в нём барда, сопровождавшего ведьмака, и принимались повествовать, как у них поджилки тряслись от воя упырей. Про страх Лютик мог рассказать, куда больше них.              Избавившись от назойливой компании одного из таких горожан, всучившего в благодарность свистульку, которыми торговал, Лютик зашагал дальше. Игрушку отдал попавшемуся на пути мальчонке. Ноги несли всё дальше от временного жилища, поворачивать назад не хотелось. Будет оттягивать миг возвращения — миг неприятной правды — так долго, как только сможет выдерживать холод.              По дороге попался базар. Лютик пошатался между лотков, рассматривая выставленные на прилавках кувшины, луки и арбалеты, ткани, картины. Потоптался в ряду музыкальных инструментов. Мастера нахваливали товар, предлагали испробовать, чтобы убедиться в отменном качестве и уникальном звучании, но Лютик каждый раз отказывался даже дотрагиваться до лютен.              Народу прибывало. Купцы зазывали покупателей, покупатели торговались. Туда-сюда сновали люди, полуэльфы, краснолюды, низушки. От шума разболелась голова, толпа давила на нервы. Лютик стал выбираться с базарной площади на более свободную улицу и вдруг услышал басовитое:              — А не галлюцинации ли у меня, ребяты? То ж Лютик, курва мать! Нашёлся беглец!              Прямо перед ним возник укутанный в цигейку краснолюд, задравший голову кверху, что борода торчала стрелой, и расставивший короткие руки для объятий. И тут же в объятия заключивший.              — Привет, Ярпен, — произнёс Лютик, едва не взрываясь криком. Выпутался из чужих прикосновений. Вспыхнувшая паника отодвинула неловкость перед бывшими попутчиками.              Их обступили бородачи из обоза. Поздоровались. Горожане обтекали их кружок, награждали разными ругательными словами. Краснолюдам было нипочём.              — Эгей, вот так встреча! — залихватски продолжил Зигрин. — Снова Лютик, и снова раздетый. Тута хоть и южнее, да нихрена ещё не жарко. Найдём, ребяты, ещё одну телогрейку?              — Поищем, — согласились краснолюды, и кто-то сразу посеменил в толпу.              — Не надо, — запротестовал Лютик, — спасибо. Мне не холодно.              — Да ты бледнее упырицы, которую Геральт тут намедни укокошил. Да-да, мы слышали. У местных энто главная новость. Ну лады, усё польза, а то мы проснулись, а вас нетути. Вместе, сталбыть, ушли, уперёд нас. Могли бы и предупредить, мы бы вас не держали.              — Мне стыдно, Ярпен, честно. Извини. Не хотели вас обидеть, да и ушли мы поодиночке, как раз чтобы не решать, кому с вашим обозом держаться. Вместе не могли идти: поссорившиеся мы были. Вот и ушли. Сначала он, потом я. А потом встретились на ночлеге. И помирились.              А теперь снова могли расстаться.              — Вот оно что, — почесал бороду Ярпен. — Да мы не серчаем. Сразу видали, что между вами кошка, мать её, пробежала. А что замирились — молодцы. Это я тоже говорил — что не утерпите долго дуться. А ты почему туда один шляешься? Где ведьмак?              — Он в нашем временном жилье. Он там, — Лютик сиротливо повёл плечом, — с Йеннифер. Она утром объявилась.              — Энто та склочная чародейка с чёрными космами, что за дракона билась? — припомнил краснолюд. — Вот уж пиявка. Я бы лучше с химерой повстречался, а вы, братцы?              Коротышки загалдели и согласно затрясли головами, двое сплюнули. Лютик тоже был согласен на химеру, грифона или баргеста, как альтернативу сопернице.              — Геральт до сей поры по энтой ведьме сохнет? — спросил Ярпен.              Лютик пожал плечами. Вслух вряд ли бы получилось ответить на этот вопрос — горло залепил комок. Желание отделаться от краснолюдов и уйти своею дорогой было огромным.              Ярпен сдвинул кустистые брови, оглянулся на соратников и повернулся к Лютику.              — Ну, коли ведьмак с энтой ведьмой что-нибудь надумают, присоединяйся к нам. Наш обоз по-прежнему катит в нужную тебе сторону. Телеги вон тама за углом стоят, на постоялом дворе, найдёшь. Выдвигаемся после обеда. Провизию закупали.              Лютик молчал. Был благодарен Ярпену и всей его ватаге за приглашение, да оно навевало тоску, знача, что не только ему приходят в голову мысли об одержимости Геральта чародейкой.              Уйти с краснолюдами прямо сейчас, снова избавив Геральта от сложного выбора. Лютня… Жалко её, но всё равно в последний раз играл будто сотню лет назад и вряд ли когда-нибудь будет петь. Вещами, что таскает в сумке, тем более легко пожертвовать.              Предложение было хорошим и действовало всего до обеда. Лучшего варианта не найти. Однако Лютик колебался. В дороге придётся прятать от краснолюдов неминуемо накатящее уныние, а те, с напрочь отсутствующей тактичностью, станут лезть в душу. С благими намерениями помочь и утешить, вывернут её наизнанку. Поход обернётся кошмаром.              Сердце не хотело идти, потому что… верило в Геральта. Назло всему, вопреки всему, неразумно, осторожно, допуская ошибку, смиряясь с болью, но верило. Верило в робкие поцелуи, задницу в облепиховом масле, грубый рубец под пальцами, заботливо погашенные свечи.              Из толпы вынырнул краснолюд с цигейковой безрукавкой, протянул ему. Лютик обрадовался подарку и тому, что наконец согреется. Вдруг увидел удивлённо вытянувшиеся лица стоявших перед ним коротышек, и тут же на его плечи и спину легло что-то тяжёлое, мягкое и колючее, окружило, упелёнывая. Лютик вздрогнул, взмахнул руками, освобождаясь, но до встревоженного мозга уже доходили слова, произносимые над правым ухом.              — Лютик, мать твою, заболеешь, простудишься. И как ты додумался из дома сбежать? Зачем? Раздетым в холод! Дурень! Я весь посад обегал, ища тебя. Привет, кстати, Ярпен. Привет, приятели.              Лютик увидел, что путы — всего лишь плащ, купленный ему Геральтом на одной из ночёвок, и укутывает его тоже Геральт, и упрекает за безалаберность он же. Нервы сдали, и, повернувшись, Лютик уткнулся лицом в его грудь, прижимаясь к похожей шерстяной материи. Внезапно застучали зубы, тело с головы до пят охватила крупная дрожь.              Не от страха — от облегчения.              — Ох и премерзкая у тебя теперь рожа, Геральт, — присвистнул Ярпен. — Была страшенная, а с этим шрамом чудища от тебя сами побегут, как завидят.              — Переживу как-нибудь. Ничего всё равно не поделаешь.              Геральт, обмениваясь приветствиями с краснолюдами, осторожно обнял его одной рукой, погладил по спине и волосам.              — Куда подевал чаровницу, ведьмак? — поинтересовался Ярпен.              — Наверно, ушла по своим делам. Мы разошлись, как только я обнаружил пропажу Лютика.              — Сталбыть, музыкант с нами не отправляется?              — Отправляется? Куда? Лютик! — Геральт аккуратно потормошил его спину. — Куда ты собрался? Что ты себе напридумывал?              — Я не хотел вам мешать, — пробубнил Лютик, отстраняясь и опуская голову. — Слышал, как вы целовались.              — Зараза! Лютик, что же ты, мне не веришь? Йен набросилась, я еле от неё отбился. Потом объяснил, что люблю тебя. Хотел объяснить ей при тебе, чтобы раз и навсегда, позвал тебя, а тебя и след простыл и окно открыто. Тут я понял, что за неясный шум слышал… Лютик, такого глупого поступка я от тебя не ожидал. Особенно после… сам знаешь, чего.               Лютик поймал себя на мысли, что улыбается. Ему стыдно и до сих пор щемит в груди, а он улыбается. И краснолюды таращатся на них, раззявив рты, переспрашивают друг у друга, как понимать…              — А что ты там Йенниферихе объяснял? — влез Зигрин.              Геральт растерянно кхмыкнул. Затем рассмеялся.              — Ладно, скрывать мне нечего, особенно от друзей. Скажу, чтобы лишних вопросов не было и недомолвок. Я люблю Лютика. Вы правильно поняли — как мужчину. Собираюсь прожить с ним оставшийся отрезок жизни. Прошу отнестись к нам с пониманием.              — Вот энто поворот, курва мать, — протянул Ярпен и ватага поддержала его возгласами и смешками. — Ну что, братцы, мы ведь с вами со всякими чудесами встречались, нам два влюблённых мужика не невидаль… Поддержим?              — Поддержим! — завопили бородачи. Ходившие мимо люди и нелюди косились и ругались на расшумевшуюся компанию.              — Закрой глаза, Лютик, — шепнул Геральт на ухо и, развернув к себе, поцеловал. Совсем коротко, лишь прихватив нижнюю губу и неглубоко скользнув языком. Шума вокруг стало больше. Вроде кто-то плюнул в них и кинул огрызком. Лютик не ощущал пинков и тычков — только прикосновения Геральта. Он невесомо, кончиками пальцев касался плеча. Эти пять точек горели, разнося неприятную пульсацию, но были терпимы. И Лютик собирался терпеть, сколько получится. Сердце билось радостно, с неверием — Геральт признался во всеуслышание.              — Я тоже люблю тебя, — сказал он достаточно громко, чтобы услышали краснолюды.              — Я знаю, — сказал он тише, убрал руку с плеча. — Прости, я не знал, что Йеннифер придёт, растерялся. С ней всё кончено. Давно.              Лютик кивнул. В его бочку счастья вдруг упала капля боязни, что не может в его жизни настать вечная белая полоса. Упала и отравила. Это всё страх, то чудовище, что въелось в подкорку. Оно пьёт силы и энергию. Поддаться ему — значит, проиграть, зазря потратить всё, чего уже добился и чего ещё добьётся. Надо наслаждаться тем, что имеешь. Жить здесь и сейчас. Ни прошлым, ни будущим, а настоящим.              Краснолюды поманили их в харчевню, отпраздновать встречу и ошарашивающую новость. Лютик мало ел и мало разговаривал, смотрел в кружку, тарелку, на бородатую компанию, других посетителей, служанку, подносившую еду и самогон. Взглядов на Геральта избегал — это уже вошло в привычку, достаточно было знать, что ведьмак сидит рядом, хоть и не вплотную, и что домой они вернутся вместе, а позже вместе продолжат поход на юг.              Громче всех горланил Ярпен — неприлично шутил, что у Лютика краснели уши, хвастался дорожными приключениями, постигшими их с момента отсоединения от них беглецов и задавал кучу бесцеремонных вопросов. Геральт ответил о работёнке на жальнике, о ранах, а про Йеннифер просил его не спрашивать.              Когда краснолюды вывели лошадей со двора, солнце уже миновало свою высшую точку на небосводе. Воздух к этому моменту разогрелся, ощущалось приближение к более тёплым землям.              Прощание было недолгим. Дождавшись, когда сопровождаемые клубами пыли и лаем собак телеги скроются за изгибом улицы, Геральт и Лютик повернули к предоставленному жилищу. Центральные улицы были запружены народом, повозками и запряженными в них лошадьми и мулами. Горожане узнавали, здоровались, некоторые благодарили.              — Никогда не попадалось таких признательных заказчиков, — удивился Геральт. — Чудеса.              — В нас плевали на рынке, — напомнил Лютик. Он держался справа, скользил взглядом только по правой стороне улиц или смотрел строго под ноги, упрямо игнорируя вторую половину мостовой, где шагал Геральт. Однако мог поклясться, что, поверни к нему голову, — не закричит, не содрогнётся. Желтые глаза, возможно, ещё наводили страх, всё остальное — нет. Рубец через всё лицо отличал Геральта от насильника — Лютик почувствовал это вчера, подушечками пальцев по загрубевшей корке, сейчас он отчётливо осознал это умом.              — Да, плевки привычнее, — сказал Геральт и, помолчав, тихо добавил, с лёгкой усмешкой: — Не убегай больше. Тем более раздетым. Не думай, что мне не нужен. Один раз я уже сделал неправильный выбор. Расплатился за него одиночеством. Ты пострадал сильнее, я признаю и раскаиваюсь, но и как страдал без тебя я… я не хочу больше так страдать.              Лютик покрылся мурашками от проникновенности слов. Где-то внутри него, глубоко-глубоко, шевельнулся поэт, прикидывая, как прекрасно слова впишутся в балладу.              — Как ты себя чувствуешь после ночи? — плохо пряча лукавство, поинтересовался Геральт.              Лютик хмыкнул, настраиваясь на волну приятных воспоминаний.              — Вполне неплохо. Только думал, пробуждение будет спокойнее.              — Извини, что оставил тебя одного. Я ходил к старосте, забрал нашу одежду, взял масла и яиц, собирался растопить печь и приготовить яичницу. Вместо романтического утра мы можем устроить романтический ужин. При свечах. Или без них. Буду учиться романтике.              — Давай попробуем, Геральт, — согласился Лютик. Хотел добавить, что не резон ему прятаться в кокон и отвергать маленькие праздники, но промолчал, потому что ведьмак многое сам про него понимал. Геральт был деликатным и заботливым, и Лютик не хотел знать, куда делся грубый и эгоистичный и как скоро он вернётся.              У дома их ждал сюрприз. Йеннифер, только что слезшая с лошади.              Лютик едва не застонал и не развернулся прочь. Но вовремя вспомнил, что надо бороться за своё, не сдавать без боя. А Геральт теперь был его. Ещё одна битва с монстром. Просто монстры бывают разные, и все они в голове. На каждого нужно затратить силы.              — Зараза, — процедил ведьмак. — Лютик…              — Я спокоен, Геральт, не волнуйся.              — Наверно, и к лучшему. Объясню Йеннифер то, что хотел объяснить утром. Что люблю тебя.              Йеннифер приглаживала мех на воротнике шубы, ожидая, когда они приблизятся. Лютика одарила уничижительным взглядом, Геральту елейно улыбалась. Её миролюбие не сулило ничего хорошего.              — Нянчишься со своим щенком? — приторно скривилась, фыркнув в сторону Лютика, и отвернулась, будто его не существовало. — Геральт, я поняла, что сегодня мне не удастся уговорить тебя уйти со мной. Не буду настаивать. Я оттолкнула тебя, теперь ты меня — мы квиты, поговорим об этом позже.              — Йен, давай…              — Я не закончила, Геральт, — надавила чародейка, и Лютик заметил, как сверкнули её фиалковые глаза. Потом вернулась улыбка, притворно сладкая, на деле хищная и кровожадная. — Вечером я отправляюсь к себе в Венгерберг, но не могу отбыть, не оказав помощь тебе. Твои раны…              — Они почти зажили, Йен, — отмёл ведьмак, — помощь не нужна.              — А ужасный рубец на лице? Он уродует тебя, Геральт. Есть заклинание, быстрое и безопасное, которое разгладит поражённые ткани. Один сеанс, и ты снова красавец.              Геральт молчал. Лютик опустил голову, прячась за его спину, прикусил губу. Руки похолодели до состояния ледышек. Шрам много значил для него, для борьбы со страхами. И он знал, как сильно Геральт переживает по поводу обезображенной внешности, хоть и скрывает.              Лютик решил не вмешиваться в его решение.