Потомки нам этого не простят

На черных стеклах небоскреба Монпарнас — единственного небоскреба в центре Парижа — играли солнечные лучи. Свет переливался в зеркалах припаркованных у здания дорогих машин, отсвечивал от их белоснежных крыш. Высотка возносилась в синее небо, привлекая взоры многочисленных туристов как своими размерами, так и очертаниями — этакий привет из Нью-Йорка городу любви. Остальные небоскребы были вынесены за пределы центра столицы Франции, чтобы не портить архитектурный облик города, который до сих пор строился по проектам девятнадцатого века в едином стиле. За исключением Монпарнаса, в котором располагался известный на весь мир Институт Времени. Первые этажи небоскреба были отданы под приемную, конференц-залы, музей и учебные аудитории. Выше располагалась библиотека и архив. Самые ценные экземпляры архива, например, книги из Александрийской библиотеки или статуи из храма, сожженного Геростратом, хранились в подвальных помещениях под особой системой охраны. Верхние этажи были заняты лабораториями, санитарной зоной, кабинетами для инструктажа сотрудников и, разумеется, самой машиной времени, которая успешно функционировала в стенах Института уже десять лет. После получения допуска к эксплуатации машины сотрудника, отправляющегося в прошлое, готовили именно здесь, на верхних этажах, подопечные директора института доктора Джонсона. Кроме тщательного медицинского освидетельствования и двух десятков прививок сотрудник получал подробный инструктаж. Последние лекции проводил сам доктор Джонсон. — Ещё раз, мадемуазель, — Джонсон раздражённо глянул на свою подопечную. Она сидела за столом и что-то шерстила в планшете. То ли переводы свои искала, то ли мемы на новомодном тумбе — кто их разберет. И замечание-то ей толком сделать нельзя. Начнется: «это потому, что я женщина?» Доктор Джонсон надеялся, что в Институте Времени его трогать не будут, и от обвинений в мизогинии он сможет прикрыться работой с представителями прежних времен. Не повезло. Иногда ему хотелось сунуться в кабину и перебраться куда-нибудь в начало двадцатого века, где ещё только зарождалась эта чума под названием «радикальный феминизм». И сейчас порождение этого воинствующего феминизма планировало отправиться в религиозную Францию пятнадцатого века, где за ее «гражданскую позицию» самое меньшее, что ей грозило — это быть сожжённой на костре. Прибавить ещё ее «цыганскую» внешность — роскошные жёсткие иссиня-черные кудри, смуглая кожа, большие глаза; стройность — «точно метла ее поднимет» — и все, ведьма готова. Она отличалась яркой красотой, как и многие дети от смешанных браков, но в пятнадцатом веке столь бросающаяся в глаза внешность была скорее проклятьем, чем благословением, особенно для простолюдинки. Мало ли кто положит на Эсме глаз. Ничем хорошим это для нее не закончится. А мадемуазель Мариньи при всех своих недостатках была ценным сотрудником, да и страховку придется выплачивать в случае ее смерти впечатляющую. Эсмеральда подняла бездонные глазищи и протянула: — Я все поняла. С инструкцией ознакомлена, тысячу раз этот инструктаж проходила и три тысячи слушала, как его проходят ваши сотрудники. Никаких проявлений менталитета двадцать первого века. — Более того, я бы порекомендовал вам не выходить на людные улицы в дневное время. Любое брошенное невпопад слово… — Может переломить ход истории, — она демонстративно зевнула. — Я в курсе чудесной истории профессора Джона Харингтона, который не смог жить в елизаветинской Англии без унитаза и представил его как собственное изобретение королеве. — Надеюсь, и то, сколько трудов понадобилось, чтобы ликвидировать последствия, тоже знаете, — мрачно сказал Джонсон. — А что бы случилось, если б они распространились раньше? — склонила она голову набок. Джонсон мысленно выругался. Эсмеральда была непрошибаемой. Что бы случилось? Никто не знает, что бы случилось, но ничего хорошего — это точно. Он глубоко вздохнул и заговорил: — Половина людей, вымерших от холеры и дизентерии, осталась бы жива, и перенаселение планеты случилось бы намного раньше. И никто не знает, чем бы всё это закончилось для нас, выживи все те сотни и тысячи несчастных. Пришлось заслать своих сотрудников к Якову Первому и положить конец распространению этого изобретения. — А может, зря вы это сделали? Может, все бы обошлось и было бы в ажуре? Не всегда дОлжно бездумно следовать инструкциям. — Инструкции, мадемуазель, — с нажимом сказал доктор Джонсон, — для того и пишутся, чтобы следовать им неукоснительно. Я надеюсь, мы друг друга поняли. — Давайте по существу, доктор Джонсон. К кому мне обращаться за помощью, когда я попаду туда? — К нашему старшему специалисту. Месье Труйльфу работает там с самого начала путешествий во времени. — И в роли кого он там существует? — уточнила Эсмеральда. — Он король двора Чудес. Эсмеральда присвистнула глумливо. Джонсон понимал ее веселое настроение: Труйльфу был доктором наук, всегда, когда появлялся в стенах института, ходил одетым с иголочки в сверкающей белизной рубашке, брюках с идеальными стрелками и при галстуке. Тщательно брился и укладывал волосы. Представить его бандитом и бродягой было сложновато. — Так легче затеряться среди жителей средневекового Парижа. — И экономный вариант, — к вящему неудовольствию доктора веселилась Эсмеральда. — Не надо гардероб обеспечивать и на золото раскошеливаться. На самоокупаемости. Подножный корм. Джонсон был с этим категорически не согласен, но спорить не стал. Отпускал «филологиню» в пятнадцатый век доктор Джонсон с тяжёлым сердцем и дурными предчувствиями.