Someday i know you're coming back

      Лютик был уверен, что должен был родиться в другое время, в другой семье, в другом. Это все не его фасон, не его размер, не его. Ему скучно, ему неинтересно и он устал. Были, конечно, свои плюсы в том, чтобы быть наследником престола — например, нет проблем с гигиеной и едой, не надо думать, как заработать и все такое.       Но это так чертовски скучно.       Первые года Лютик еще коротал за счет уроков музыки. Он любил музыку, и все в нем выворачивалось от мысли, что он мог стать великим музыкантом, зарабатывать себе этим на жизнь и путешествовать! О, от одной мысли о путешествиях — об этой романтике дорожных и ночных остановок — он ощущал прилив сил и желание выбежать в тот же миг туда, куда глядят глаза.       Конечно же, это никто не воспринимал всерьез. Это маленькое хобби, — говорил ему его отец, — иди побренчи в саду.       Ну Лютик и бренчал в саду. Правда, слушатели в виде птиц и садовников ему быстро надоели. Он хотел выступать на людях, получать овации или не всегда заслуженную критику. Хотел почувствовать жизнь. Такой, какая она есть на самом деле.       — Это все детская дурость, — Ренфри махнула рукой, глядя на Лютика вполоборота. Она была одной из немногих, с кем Лютик смог сдружиться из местных.       — Мне восемнадцать! Я не ребенок! Ты же не считаешь себя ребенком, хотя ты на год меня младше! — Лютик обиженно брякнул на лютне и поджал губы.       — Мг, дело не в возрасте. Дело в нашей жизни. Ты ведь знаешь, как я жила раньше, пока не попала сюда. Я бы многое отдала, чтобы жить как ты, — она пожала плечами и встала, поправив подол платья.       — А я бы отдал многое, чтобы жить как ты, — Лютик тяжело выдохнул, перебирая пальцами по струнам, пытаясь словить ритм для новой песни. Он любил сочинять песни, хоть из благодарных слушателей была одна Ренфри, но это лучше, чем ничего.       — Проблема в том, мой дорогой, — она улыбнулась своей лисьей улыбкой, прищурившись и обошла его, легонько запустив сорванный цветок в его копну густых коротких волос, — что ты можешь пожить моей жизнью, а я твоей — увы, нет.       Лютик медленно моргнул, глядя на кусты роз. Он тряхнул головой и цветок свалился с его головы — он быстро его подхватил и покрутил в своей руке. Он спросил:       — О чем ты?       Она снова обошла его, сев перед ним на корточки. Она сказала:       — Ты можешь сбежать.       И Ренфри тут же пожалела о том, что сказала. Глаза Лютика загорелись и лицо вытянулось в восторге. Она всегда забывала одну маленькую вещь — Лютик придурок. И она любила его, но он придурок. С огромным энтузиазмом и очень амбициозный. Ей казалось, что он мог бетонную стену головой пробуравить, лишь бы сделать то, что он хотел.       Лютик всегда получал то, чего хотел. И это не всегда было связано с его титулом.       — Помоги мне с этим!       — Что? — Ренфри растерянно моргнула.       — Сбежать!       — Ты что, с ума сошел? — протараторила она, пораженно моргая. — Я же пошутила…       — Зато я нет! — Лютик схватил ее за руку, умоляя одним лишь взглядом.       Лютик, казалось, мог вообще ничего не говорить. Использовать только глаза. Лютик был очень живым и энергичным, и его глаза были такими же — живыми. Каждая эмоция или мысль — Ренфри выучила читать его по глазам. По глазам, полных холодной, ледяной воды. Волшебные глаза, Господи, волшебные!       — Нет-нет, ты не понимаешь, — затараторила Ренфри, ощущая холодок, прошедший по ее шее.       — Пожалуйста. Слушай, я вернусь! Через неделю или около того.       Ренфри устало закатила глаза и, вырвав свои руки, резко встала, выпрямляясь. Лютик вторил ей, выпрямившись и перекинув лютню через плечо. Ренфри посмотрела на него краем глаза, вздернув бровь и покачав головой. Она сказала:       — Они заметят раньше.       — Да какая разница?       — Они начнут поиски. Тебе может перепасть.       Лютик закатил глаза и цыкнул. Он сказал:       — Отец мне в жизни ничего не сделает, ты знаешь, — он фыркнул и пожал плечами. Он действительно относился к нему хорошо. Слишком хорошо. Поэтому он так сильно зажегся этой идеей.       Ренфри хотела ему отказать. Всей своей душой она этого хотела. Но. Но отказать Лютику хоть в чем-то было невозможно. По крайней мере, если ты позволяешь ему за тобой таскаться, смотреть в глаза и говорить все то, что он говорил. Он умел убеждать, и еще в нем явно было что-то, из-за чего в действительности ему хотелось дать по возможности все.       Поэтому Ренфри согласилась через несколько суток. Она не могла не согласиться.       Лютик был в восторге. От возможных перспектив все внутри сворачивалось в один тугой комок. Он ночами представлял, как будет выступать в таверне, находить ночлег в постоялых дворах и общаться с обычными людьми! От одной мысли ему хотелось кричать из-за переполняющего его восторга.       Своих денег у Лютика не было по понятным причинам, поэтому ему пришлось попросить немного у Ренфри, поскольку они запланировали все это на ночь, и ему надо было где-нибудь переночевать.       План был исполнен после полуночи, и Лютика восторгал сам факт пустых улиц, темной мглы, пожирающей все в расстоянии метра. Он сжимал ремень от чехла для лютни и осматривался. Не было совершенно никакого страха. Совсем. Наверное, в этом и была проблема его наивности. Он действительно думал, что все будет очень легко и забавно — как он и представлял. В любом случае, он же вернется. Рано или поздно, но он вернется.       Едва ли кто-то мог покушаться на его жизнь — никто ведь не знал, как выглядит принц, так что он был в безопасности. Он на это надеялся.       Ренфри проводила его до более оживленной площади и помогла найти постоялый двор. Перед тем, как уйти обратно, она взяла его руку в свою, сжала с той силой, о которой Лютик и не догадывался и, посмотрев в глаза, сказала:       — Ты ведь вернешься? Будешь осторожен?       Лютик ласково закатил глаза.       — Это просто каникулы. Путешествие на две недели. Сомневаюсь, что пойду дальше, чем на пару деревень вперед. Ты же знаешь меня.       — Знаю, — тяжело выдыхая, согласилась она. — Поэтому и волнуюсь.       Лютик улыбнулся — своей этой невероятной улыбкой и кивнул. В любом случае, она ему доверяла. Не лучший ее выбор за всю ее жизнь, но все же… это не было хорошей идеей.       — И не называй нигде своего настоящего имени.       — У меня есть настоящее имя? Хм, я думал, Лютик — это и есть мое имя.       Она засмеялась, похлопала его по плечу и кивнула ему. Лютик кивнул ей в ответ и она, наградив его взглядом, полным сомнения, развернулась и пошла обратно.       Лютик остался стоять на месте несколько мгновений. Наконец, он глубоко вдохнул и развернулся, заходя внутрь. Пахло немного сперто, будто пылью и потом. Лютик поморщился и огляделся. Издали были слышны низкие мужские голоса. Неприятные какие-то голоса, и он опасливо двинулся в поисках человека, который мог сдать ему комнату.       Владелец нашелся сразу. Лютик так и не понял, как он мог его распознать, но все-таки… Он счел это за свой первый скромный успех. Он попросил комнату и звякнул мешочком с деньгами. Мужчина очень долго на него смотрел, пока тот отсчитывал деньги и, наконец, спросил, доставая ключи:       — А что это ты такой разодетый и ночуешь в таких местах? Сколько твоя одежка стоит, а?       — Эээ, — запнулся Лютик и оглядел себя. Он сказал: — Это подарок. Я не знаю, правда.       Мужчина хмыкнул и, кинув на Лютика еще один косой взгляд, отдал ключи. Лютик, абсолютно сбитый с толку, пошел вперед по коридорам, в поисках нужной комнаты. Он совсем позабыл о своей одежде, которая действительно слишком отличалась на фоне одежды других людей. Слишком яркая, из хорошей ткани и хорошо пошитая. В любом случае, решил для себя Лютик, никто не должен был что-то понять.       Он нашел комнату и открыл, боязливо проходя внутрь. Опять пахло пылью, но уже не потом. Голоса были слышны плохо. Он с трудом разобрался со свечами и огнивом, едва не обжег себе пальцы и пробурчал себе под нос буквально все маты, что знал и, кажется, даже придумал пару новых. Он не думал, что это будет так сложно.       Лютик огляделся. Комната была небольшой и довольно пустой. Кровать и несколько тумб. И стул в углу. Он проморгался и пожал плечами. В конце концов, это всего на некоторое время, на небольшой промежуток времени.       Он сам не заметил, как стал себя успокаивать этим. Тяжело выдохнув и зашторив окно, он осознал, что не так уж это все и романтично. Как-то одиноко, холодно и немного не по себе. Видимо, он погорячился, решив сбежать. Но был в этом и плюс. По крайней мере, он навсегда забудет о своих порывах к путешествиям (а ведь и не всегда выходит, наверное, комнату снять) и найдет более лояльное занятие в пределах замка.       Правда, уже к обеду следующего дня его мнение снова изменилось. Еда в таверне оказалась вполне… нормальной. Не та, к которой он привык, но вполне сытно и может даже вкусно. Но ему и на еду было все равно, и на комнату. Или на отсутствие комнаты. Ему было все равно, когда он с восторгом набрал несколько аккордов на лютне, заметив, что пара зевак на него посмотрели.       Когда он заработал свои первые монеты, сорвал для себя немного аплодисментов и даже один хитрый взгляд симпатичной девушки за барной стойкой, он вдохновился этим так, что теперь был уверен, что готов был претерпеть что угодно ради таких моментов. Был особый шарм в том, чтобы зарабатывать самому, чтобы ловить реальное восхищение, а не скупое «ты молодец» в конце занятия от своего учителя.       Да, он молодец.       Но также он хотел понимать, что нравится тем, кто не разбирает музыку на объективно-технические составляющие.       Люди, которые просто слушали, и им просто нравилось.       Тем же днем он выступил еще в нескольких тавернах и, о, Господи, это было лучшим для него опытом. Ему нравилось взаимодействовать с людьми, обходя столики, ловя чужие улыбки, подмигивать и улыбаться кому-то (особо милым девушкам) в ответ. Ему нравилось, как его утягивали за стол и угощали выпивкой, хлопали по спине. Ему нравилось, как какая-нибудь незнакомка с осторожностью касалась его руки и подмигивала ему. Лютику нравились все те истории, что ему рассказывали, когда он говорил, что ищет вдохновение для новых баллад.       И ему рассказывали с упоением: приукрашивая и надумывая, но Лютик все записывал и запоминал, он запоминал не только слова — выучивал образы, чужие интонации и то, как к нему относились.       Это было великолепно. Ему было все равно на чистоту комнат — он приходил слишком усталый и тут же валился с ног лицом в подушку и засыпал. Ему было все равно на еду — он был таким голодным, что вкус обострялся в несколько раз.       Так он провел две недели, и он думал с сожалением о том, что ему надо было уходить. Он знал, что его искали в прошлой деревне, которую он недавно покинул. И его найдут. Только если он не уйдет достаточно далеко, но тогда, возможно, ему будет сложнее вернуться. Но он не был уверен, что вообще хотел бы возвращаться.       Он думал о возвращении с тоской и даже каким-то отчаянием. Здесь люди, смех, беседы и рассказы. Новые знакомства, новые девушки, веселье и алкоголь! В конце концов, вдохновение.       А там…       а там «ты молодец».       Возможно, именно по этой причине последнюю песню, что он исполнял, он выбрал довольно… провокационную. Он любил исполнять такое именно из-за непредсказуемости чужой реакции. Иногда в него прилетали крики и недовольства, иногда — еще более бурные аплодисменты.       В этот раз в него прилетело хлебом.       Это его и не особо расстроило. Во-первых, он поест, во-вторых, это все равно лучше, чем возвращаться.       Он склонился, а потом замер.       Он искал вдохновение. Это было правдой. Сколько прекрасных муз было в его руках, которым он бы искренне хотел посвятить хоть одну стоящую балладу, но все без толку. Он искал вдохновение, нескончаемый источник энергии, цитадель фантазий. Ему так этого не хватало. Истории, которые рассказывали ему в корчмах и трактирах, становились все более похожими одна на другую или слишком нереалистичными. В итоге Лютику приходилось до поздней ночи корпеть над ними, придумывая все почти с нуля, беря только мелкие детали из услышанного, но ничего действительно хорошего у него не выходило.       То, на что упал его взгляд — за взглядом этого человека скрывался не просто неплохой зачин для баллад. Там были целые неповторимые истории. Нет. Полноценная история.       Лютику уже хватало одного взгляда, чтобы понять это. Пораженный возможными перспективами он встал. Он не был уверен, что вообще тогда думал хоть о чем-то. Ноги сами несли его вперед. Сердце подскочило к горлу. Руки тряслись от ожидания и возможностей.       Он сделает шедевр. Он понял это, когда увидел.       Он напишет и исполнит такую балладу, которую будет знать каждый и везде, которая не будет сходить с чужих губ. Которая впечатается в подкорку мозга.       Он это сделает.       — Ты так мило один сидишь в уголке.       — Я пришел сюда выпить один.       Лютику пришлось вдохнуть, чтоб не начать орать. О, Господи, его голос. Его голос. Только он уже навевал в голове Лютика те мотивы той великой песни, которую он пытался нащупать, но все без толку.       Вот оно. В его голосе.       Он был прекрасен.       ты прекрасен.       — Хорошо. Да. Хорошо. Никто не стеснялся прокомментировать качество моего выступления, кроме... — он сделал паузу, садясь напротив его. Он старался не пялиться на него, как ребенок на свой подарок, но не мог. Потому что это его рождественский подарок. То, о чем он молил Бога. Его единственное желание. Вдохновение. Шаг к великому. — Кроме тебя. Ну же, давай. Не заставляй ждать п… — он запнулся. Он так хотел сказать «ждать принца», потому что он искренне хотел бы надавить своим титулом на него (если это было возможно), но он не хотел привлекать лишнее внимание, поэтому он продолжил: — парня с булками в штанах. Давай, хотя бы три слова.       Мужчина посмотрел на него. Взгляд усталый, вымотанный. Так выглядят люди, уставшие даже от своих мыслей. Если и жило в ком-то искусство, то в людях, подобных ему. Лютику просто надо было правильно его извлечь — вряд ли этот мужик сам бы ковырял в себе нечто такое. Но Лютик мог. И это то, что он хотел бы сделать больше всего.       — Их не существует, — Лютик подметил про себя, что он относительно… сговорчивый. Он ожидал, что тот с минуту на минуту его на хер пошлет, но… нет.       — Кого?       — Тварей из твоих баллад.       — А ты откуда знаешь?       Мужчина устало выдохнул и выпрямился, намереваясь встать. В голове Лютика щелкнуло. Да, точно, вот он! Он слышал о нем во дворце, Ренфри рассказывала о нем! Господи, быть не может. О, черт, это не ключ к вдохновению. Это родник самых великих баллад, которые когда-либо будут исполнены и услышаны на земле.       — Стой, — Лютик подхватится вслед за ним. — Белые волосы. Огромный, угрюмый, два больших пугающих меча. Я знаю, кто ты. Ведьмак. Геральт из Ривии. Так говорят.       О, да, он знал, кто он. В какой-то момент он думал, что это сказки и мифы, но, о, Господи, он настоящий, и он был в нескольких метрах от него.       И он скорее бы умер, чем позволил бы ему уйти от него. Что угодно и как угодно — он должен узнать его. Гениальная песня была так к нему близка, он буквально дышал ей в затылок, он не мог позволить ей уйти.       И эта была единственная причина, почему он увязался за ним. Он был без понятия, куда тот шел и как далеко. Он был готов. Когда ему врезали под дых — его все еще не смущало это. На самом деле Лютик никогда не задумывался о том, был ли он сильным или упрямым, но. Но.       Когда дело касалось искусства, Лютик готов был землю зубами грызть, если знал, что это будет того стоить. Он готов будет умереть на том смертном одре, куда его приведет Геральт, если это будет значить, что он сможет написать ту великую балладу, которая проскакивала во взгляде Геральта и в его интонации.       Лютик не считал себя принцем и наследником трона. Он считал себя бардом. Вот его призвание.       И это то, ради чего он готов был умереть.       Все то время, пока он таскался за ним, и даже когда сидел в ущелье спина к спине, в его голове скользили мотивы и строчки. И он ловил их, без возможности записать, он вырывал каждую, обрабатывал и составлял их в предложения. Ритм лез к нему сам каждый раз, когда Геральт что-то говорил, и это заставляло Лютика трепетать от волнения. Ему хотелось орать, бегать и прыгать лишь бы хоть как-то сбросить все напряжение, упавшее на него. Это кружило ему голову.       Он был взволнован, как ребенок.       Наверное, Геральт едва ли мог походить на музу: суровый, неразговорчивый и хмурый. Он был холоден и его питали сомнения. Но это был лучший образ, который Лютику доводилось найти.       Это было восхитительно.       Поэтому, когда в голове сложились одна за другой строчки, когда он поймал ритм, он запел.       Баллада о ведьмаке. Та, что прославит его. Геральта.       Та, что была лучшей из всех песен, что он создавал.       Они шли и шли. Лютик не смотрел на дорогу, лишь изредка убеждался, что Геральт не свернул и не свалил от него подальше. В любом случае, Лютик бы нашел его по запаху. Запаху лошади и лука. Все еще не вдохновляющее амбре, но Лютик и это ценил.       Он не знал, куда они шли, куда его это приведет и сможет ли он вернуться. Он не хотел даже думать о том, что ему придется вернуться. Нет. Ни за что. Он нашел то, что открыло его глаза.       — Откуда ты? — резко спросил Геральт, спрыгивая с лошади и оставляя ее у одного из деревьев. Уже порядком стемнело и, как понял Лютик, Геральт собирался остановиться на ночь здесь. В лесу. Подобная перспектива его напугала, потому что он и не особо жаловал комнаты в постоялых дворах, а тут — лес! Жуки, комары и всякие дикие животные! Однако он с удивлением обнаружил, что это его, на самом деле, не особо и смущало.       А вот что смущало — откуда он? Назвать настоящий дом? Он попытался вспомнить, какие еще были королевства и единственное, что он вспомнил — Лирию. Конечно же, блять, Лирия, ведь она созвучна с Ривией. Лютик на тяжелом выдохе сказал:       — Редания.       Геральт кивнул, копошась в сумке.       Лютик невольно перебирал какие-то аккорды, смотря по сторонам. На самом деле он понятия не имел, почему Геральт все еще его не прогнал. Он не был похож на дружелюбного соседа и вообще того, кто готов терпеть хоть чью-то компанию.       — Выглядишь растерянным, — сказал Геральт, посмотрев в его сторону. Лютик подпрыгнул на месте. Ох, он еще что-то замечает? Он на него смотрит? Почему?       — Эээ... я просто… раньше… не спал в лесу.       — Я тебя тут и не держу, — он пожал плечами и в темноте блеснуло небольшое лезвие.       Лютик поежился от холода, а потом, заметив, как Геральт куда-то направился, испуганно спросил:       — Стой! Ты куда?       Геральт остановился и повернулся к нему, усмехнувшись. Лютик застыл. Он, на самом деле, не понимал, почему Геральт, когда усмехался, выглядел самым добрым существом на планете. Даже то, как он на него смотрел — как на неспособного ни на что мальчишку. Без презрения. По-отцовски.       Лютик, заметив это в его взгляде, снова едва не затрясся от восторга. Это действительно источник вдохновения.       Геральт сказал:       — Я за дровами. И за едой. А ты бы… не бренчал лишний раз. Можешь привлечь ненужное внимание.       Лютик сглотнул и плюхнулся жопой на корягу, смотря в след уходящему Геральту, обняв лютню двумя руками. По крайней мере, возможно, с ним даже поделятся едой. И он не замерзнет. Вообще-то Лютик слышал, что ведьмаки хуже ощущают снижение температур и, наверное, такие ночи для Геральта теплые и у него нет реальной необходимости разводить костер.       Но он собирался это сделать.       Может, только для того, чтобы приготовить что-то поесть?       Лютик не знал, да его это и не особо интересовало. В голове снова роились мотивы и слова, соединяясь в новую балладу, но он старался быть послушным, поэтому не бренчал лишний раз. В конце концов, не хотелось бы быть сожранным волком в первый же день, когда он нашел дорогу к великому. Когда он действительно ощутил себя гениальным.       Вдалеке хрустнула ветка и Лютик подскочил, сильнее сжавшись и сглотнув.       Хоть бы не сдохнуть.       На удивление, нет, не умер. К возвращению Геральта он был бледный из-за всевозможных шорохов, но живой. Геральт лишь скептически на него посмотрел, покачал головой и ничего не сказал. Лютик задвигал оледеневшими пальцами по лютне, но струны давались не очень из-за холода. Он выругался себе под нос и потер руки друг о дружку, периодически дыша на них горячим дыханием.       Наконец, Геральт сказал, что-то делая с дровами:       — Секунду подожди, скоро костер будет.       — Не стоило ра…       — Я не для тебя, мне надо на чем-то пожарить еду, — Лютик уставился на тушу убитого оленя и медленно моргнул. А чего он еще ожидал? Что Геральт пойдет пешком до таверны и принесет что-то более… привычное? Грех было жаловаться — с ним поделятся мясом. — Но раз ты под руку подвернулся, то хоть согреешься.       — Все равно спасибо. Я может не выгляжу как кто-то благодарный, но я рад, что ты меня не прогнал, потому что, знаешь, ты похож на того, кто может прогнать, — Лютик смотрел, как Геральт с абсолютно спокойным лицом разжигал костер. Он даже не был уверен, что тот его вообще слушал, но почему-то счел своим долгом продолжить: — Но я это, помогу чем смогу. Знаешь, если надо будет… не знаю, дрова при…       — Ага, принесешь ты. Сам веришь? — резко перебил его Геральт, и Лютик аж на месте едва не подскочил от понимания, что Геральт его слушал.       Лютик совсем растерялся. Он-то думал, что Геральт злой и угрюмый, и постарается его прогнать, или будет делать все, чтобы тот сам ушел, но он… он почему-то не прогонял его, и Лютику это казалось каким-то сложным и непонятным. Маленькой деталькой, которая все никак не хотела крепиться на самом образе Геральта.       — О чем ты? — нахмурился Лютик и едва не засиял, когда Геральт кинул ему в лицо овечью шкуру. Лютик радостно в нее замотался и уставился щенячьими глазами на Геральта.       Геральт на секунду видимо замялся — Лютик это заметил. И решил, что ему показалось. На самом деле, ему все больше казалось, что Геральт, наверное, очень сложный персонаж. Люди, которые не привыкли показывать хоть что-то. Так что в нем, в Геральте? Что Лютик не имел права вкладывать в баллады? И имел ли он тогда право лезть в Геральта голыми руками и ковыряться в нем ради интереса, а не искусства?       Он готов сделать многое для музыки, но для себя? Очень вряд ли.       — Тебя же загрызут за первым деревом, — фыркнул Геральт, глядя на медленно разгорающееся пламя, которое лениво переползало на сухие ветки, похрустывало и двигалось выше. Лютик смотрел как зачарованный. И сам не понял: на огонь или на то, как медово-теплый свет падал на лицо Геральта.       Лютик фыркнул, а потом нерешительно встал и плюхнулся близ Геральта. Не настолько близко, чтобы расстояние было неприличным, но для кого-то вроде Геральта это было достаточно близко. Лютик сказал:       — Все равно спасибо.       Геральт посмотрел на него с нечитаемым выражением лица. Лютику иногда казалось, что у него большая часть лицевых мышц просто атрофированы, вот у него и не получалось их проявлять. Эмоции.       Геральт встал с тяжелым вздохом, и Лютик снова едва не подскочил, обеспокоенно спросив:       — Эй, ты куда?       Геральт так и застыл, на полусогнутых ногах, пялясь на Лютика. Он медленно моргнул.       — Разделать мясо.       — А. Ну иди, — кивнул Лютик и повернулся к костру, обняв колени руками и сильнее натянув шкуру. Он мог поклясться, что услышал смешок, исходящий со стороны Геральта, но решил, что ему показалось.       А вот звук разделываемой туши ему не показался, поэтому он испуганно подскочил, схватил свою лютню и стал что-то напевать в желании заглушить эти звуки. Есть ему все равно хотелось, так что делать нечего. Оленя, конечно, было жалко, но он постарался утешить себя тем, что он всегда ел мясо. А мясо, как водится, до этого было живым.       За тот вечер они больше не говорили. Точнее, Лютик говорил, а Геральт лишь хмыкал. На самом деле «хм» у него было с разной эмоциональной окраской, поэтому Лютик к поздней ночи уже стал разбираться и понимать, что под каждым «хм» он имел в виду.       Лютику понравился Геральт.       И он совсем перестал понимать, почему все его боятся. Он был хмурым и немного раздраженным, но также он был спокоен, взвешен и почти уверен в себе (по крайней мере в своих силах). Лютик ощущал себя под защитой, будто бы ему совсем-совсем нечего бояться. Глупое, наверное, и необоснованное чувство, но Лютику оно нравилось.       За все их путешествие Лютик ни разу не спросил, куда они идут. Геральт пару раз его на хер, правда, слал, но Лютик ссылался на то, что «я вообще без понятия, где мы, как я тебе домой пойду?!». И всегда ему казалось, что этот аргумент был достаточным. По крайней мере Геральт хмыкал и молча продолжал свой путь.       Они меняли постоялые дворы, ночевали в лесах, Лютик постоянно пытался лезть на рожон, напрашиваясь с Геральтом к монстрам, но Геральт едва не брал его подмышки, усаживал на стул и говорил: «ага, и заберу я уже с собой только твои ботинки, сиди здесь». Геральт всегда говорил одно и то же. И никогда не брал его с собой, даже если Лютик после спрашивал, как все было. Геральт был уставший, потный и грязный, и все равно терпел все навязчивые вопросы Лютика, который носился рядом с ним с карандашом и блокнотом.       Геральт был очень терпеливым по отношению к нему. Действительно. Очень.       Лютик словил себя на мысли, что рядом с Геральтом он ощущал себя еще более уютно, чем дома. Ему даже иногда казалось, что Геральт о нем больше заботился, чем его отец.       В одну из ночей, когда холодно было даже Геральту, Лютик словил на себе обеспокоенный взгляд. Он улыбнулся бледными губами и махнул рукой, кутаясь в шкуру, которая почему-то совсем его не грела, как в другие ночи.       Через долгие пять минут, которые Лютику показались вечностью, в попытке отогреть пальцы у костра, Геральт спросил:       — Как ты?       — Хорошо.       — Ты врешь.       Лютик криво улыбнулся. Его зубы стучали друг о друга. А Геральт выглядел ужасно растерянным и, может, даже немного напуганным.       — Я потерплю.       — Ты человек, вы не...       — И что, от этого я не могу терпеть?       — Твое тело — нет.       — Может, — почти даже с обидой в голосе сказал Лютик и насупился, а потом засуетился, когда Геральт стащил с себя свое покрывало: — нет-нет, ты замерзнешь, нет! Я не приму!       Лютик крякнул, когда его обмотали сверху так, что только нос торчал. Он снова засуетился, пытаясь снять это с себя, как Геральт резко схватил его за руки почти больно, низко сказав:       — Отогревайся. Заболеешь, потом умрешь, и что мне людям сказать? Все знают, что со мной бард таскается, подумают, что я тебя сожрал с голодухи.       Лютик моргнул и нерешительно сжал его руку в ответ. Он сказал:       — Они у тебя ледяные.       — Я лучше холод переношу.       — Нет, ты не должен жертвовать чем-то ради меня, и, — Лютик снова попытался вырваться, чтобы вернуть Геральту покрывало.       — Я не жертвую.       — Жертвуешь! — едва не взвизгнул Лютик и резко потянул чужие руки на себя, пряча его под двойным покрывалом. Он испуганно уставился на Геральта, думая, что ему сейчас влетит, но… ничего. — Я тоже не хочу, чтобы ты мерз.       И поерзал рядом, и прижался к боку Геральта. В конце концов, едва ли это можно было назвать «прижаться», учитывая все слои ткани, которыми он был обмотан. Геральт тяжело выдохнул куда-то ему в макушку, и Лютик уткнулся подбородком о его плечо.       — Давай полночи я сплю с этим, полночи ты, — снова попытался Лютик, потирая руки Геральта под покрывалом, чтобы они быстрее согрелись.       — Лютик, — Геральт тяжело выдохнул, — замолчи.       Лютик шмыгнул носом и действительно замолчал, продолжая растирать руки Геральта. Он заметил то, насколько кожа у него была грубая, в отличии от рук Лютика, которые никогда не знали тяжелой работы.       Тогда он понял, что Геральт, на самом деле, действительно был добрым, хоть очень хмурым и чересчур уставшим, но он всегда старался быть рядом с Лютиком нормальным. Они ссорились, конечно, и Лютик устал считать, сколько раз Геральт говорил ему «отвали», но в общем… они были в порядке.       Лютик ни разу не думал, что хотел бы обратно домой. Даже когда мерз в лесу, он не допустил для себя мысли о своей теплой огромной мягкой кровати. Ведь в его руках были руки Геральта, и это единственное, чего он хотел — его руки на себе.       Ему нравилось путешествовать и слушать рассказы. Он даже научился уламывать Геральта брать его с собой к монстрам. И тогда он был еще более восхищенным, едва не в ладоши хлопая. Геральт не был щедр на подробности, и теперь Лютик записывал все-все. Каждую деталь.       Ему нравилось сочинять баллады, которые знали многие-многие люди. Ему нравилось.       Единственное, что ему не нравилось — постоянно быть на вооружении касательно его поисков. В любом случае, они ушли достаточно далеко, чтобы поиски до него не дошли. Хотя он знал, что даже спустя такое время они продолжались. Больше всего Лютик боялся, что они вывесят его изображения и назначат такую сумму, что сам Геральт за шкирку его притащит.       И чем дольше он об этом думал, тем более нервозным становился. Он дергался от каждого шороха, сердце подскакивало к горлу от любого хоть отдали знакомого голоса. Он отвлекался, старался себя отвлекать, но это все еще пугало. Мысль о том, что не будет путешествий. Не будет Геральта.       За спиной снова раздался якобы знакомый голос, и Лютик подскочил на деревянной скамье, оглядываясь. Показалось.       — Почему ты такой дерганый? — Геральт вскинул бровь, стукнув деревянным днищем чашки с элем о стол.       Лютик уставился на него и медленно моргнул. Он сказал:       — Ничего. Ничего интересного, — и заказал себе еще одну чашку. Хотел заказать, как заметил, что Геральт отрицательно покачал головой мужчине за стойкой. — Эй!       — Ты выпил достаточно, с тебя хватит. Я не собираюсь тащить тебя до твоей комнаты за шкирку.       Лютик насупился. Алкоголь по-настоящему помогал ему не волноваться, и сейчас он выпил недостаточно для того, чтобы не волноваться.       — Все ждешь, что какой-нибудь лорд найдет тебя и отрежет тебе член? — снова попытался Геральт, и Лютик едва воздухом не подавился от шока. Почему Геральта это интересовало? Он проявлял интерес к очень малому количеству вещей. По крайней мере, вербально. Жестами он делал для Лютика достаточно много, но слова… словами Геральт пользовался тогда, когда не смог бы помочь своими поступками. Это каждый раз ранило Лютика, и ему тогда казалось, что Геральт достоин всего самого лучшего, а по итогу... по итогу Геральт живет своей жизнью, и он, черт возьми, заслужил большего. Лютик ненавидел это.       — Да, — только и смог соврать Лютик, кивнув. — И… — начал он и заметил, как Геральт заинтересованно на него посмотрел. Он продолжил немного боязливо, впервые звуча неуверенно: — Я боюсь, что ты меня оставишь. Отдашь. Не знаю, что угодно. Я знаю, что я надоедливый и иногда мешаю тебе. Я знаю, но, — он выдохнул и потер красное от алкоголя лицо руками, — но мне некуда идти. У меня никого нет, кроме тебя, — снова соврал он, и снова ощутил себя отвратительно, ощущая, что ему хотелось не то орать, не то рыдать, — и я боюсь, что ты меня... оставишь.       Геральт хмыкнул. Лютик ощутил, как напряжение в плечах стало еще более ощутимым. Он убрал руки от лица и, тяжело выдохнув, покачал головой. Он сказал:       — Прости. Это лишнее. Это алкоголь.       Лютику ночами снилось его изображение с огромной суммой. И Геральт, который тащит его обратно.       — Меня бесит это, — сказал Геральт своим сухим хриплым низким голосом.       Лютик кивнул. Он знал это. Знал, что раздражал и бесил его. Ему не следовало говорить что-то такое, если он хотел дальше с ним путешествовать и дальше сочинять шедевры, ощущая, как ритм сам кладется на струны, идя импульсами из его пальцев, с самого сердца. Он боялся потерять это. Нескончаемое вдохновение.       — Меня бесит, что ты все еще не доверяешь мне, — внезапно продолжил Геральт. Он выглядел незаинтересованно. Но его голос звучал так, будто он признался в самом своем страшном грехе.       Лютик уставился на него боязливо, потому что не был уверен, что расслышал правильно.       — Почему ты так думаешь? Как, черт возьми, такие мысли вообще появляются в твоей глупой башке?       Лютик моргнул, непонимающе бегая взглядом по корчме. Его руки задрожали. Держать себя в руках оказалось сложнее.       — Потому что ты Геральт из Ривии. Ты ведьмак. Ты ничего не чувствуешь, и тебе никто не ну...       — Да пошел ты, — выругался Геральт почти что себе под нос и резко встал.       Лютик остался сидеть на месте. Он знал, куда он ушел. Их комнаты были рядом, в одном постоялом дворе.       Лютик остался сидеть как пригвожденный, растерянно пялясь на свои руки.       На самом деле, неважно, сколько баллад он написал о Геральте, сколько дрожащего восторга он туда вложил — он никогда не понимал Геральта на самом деле. Он казался сложным и непонятым, и Лютику думалось, что правда была всегда слишком близка к нему, и так же шустро от него ускользала каждый раз, когда он почти мог ее нащупать.       Как в этот раз.       Он просидел так еще долгое время, пока сзади снова не послышался якобы знакомый голос, и Лютик испуганно подскочил, срываясь в сторону постоялого двора, где они остановились.       На улице было темно, из-за алкоголя он плохо понимал, куда шел, но к цели все-таки добрался. Он подошел к двери в свою комнату, а потом выдохнул и сделал два шага вперед, подходя к двери Геральта. Привалился к ней щекой, остужая горячую кожу холодом дерева и, глубоко вдохнув, постучался. Потом еще раз.       На третий дверь резко открылась и Лютик едва не грохнулся, но вовремя ухватился за дверную ручку.       Геральт посмотрел на него, вздернув бровь.       Лютик уставился на него, повиснув на дверной ручке и, наверное, точно бы упал, если бы Геральт не держал дверь с другой стороны так крепко.       Лютик был пьяный, и он ощущал себя разбитым, и Геральт ненавидел его таким. Потому что у Лютика и так глаза побитой псины, а в таком состоянии на него без боли в сердце и не взглянешь.       — Привет, — глупо сказал Лютик, смотря в глаза.       Геральт уставился на него. Но все-таки ответил:       — Привет.       — Извини.       Геральт моргнул. А потом выдохнул и покачал головой, потерев переносицу. Он сказал:       — Не понимаю, о чем ты.       — О том, что было в та…       — Мне все равно на это.       — Не все равно. Можно пройти?       Геральт хмыкнул, хотя больше всего он хотел бы его не пропускать. Лютик в его глазах был ребенком. Ему восемнадцать всего, или около того, детской наивности в нем хоть черпаком черпай — все не вычерпаешь. И Геральту, на самом деле, никогда ничего не хотелось, кроме как защитить его.       Это появилось в нем с первого на него взгляда.       И иногда он боялся, что Лютику захочется чуть больше, чем защиты. И Геральту казалось, что это его и погубит. Он ненавидел думать об этом.       — Ты чувствуешь, — сказал шепотом Лютик, когда дверь закрылась, и он посмотрел ему в глаза. Таким голосом, будто озвучивал самый страшный его секрет. Или свой.       Геральт посмотрел на него снисходительно, вздернув бровь и покачав головой.       — Чувствую. Я же не нечисть, — он пожал плечами, делая вид, будто бы не понимал, о чем говорил Лютик. И старался не смотреть ему в глаза. Лютик человек, и это хуже нечисти. Потому что он чувствовал слишком многое. Слишком часто. И все это Геральт видел, и, казалось, с каждым разом замечал все больше и больше. Больше положенного.       — И не оставишь меня, да? — спросил Лютик, сделав шаг вперед, едва не хватая Геральта за руку. Его голос — он будто умолял. — Скажи это вслух. Пожалуйста. Я не так часто тебя о чем-то прошу. Да, я доставучий, и ты много для меня делаешь и без моих просьб, потому что у тебя нет выбора в каком-то смысле, но…       — Почему ты думаешь об этом? Почему ты боишься этого? — перебил его раздраженно Геральт, нахмурившийся.       Лютик отвел взгляд и застопорился. Он выглядел не напуганным, но сбитым с толку. Пьяный еще ж, зараза… Едва не пошатывало, и Геральт уже ненавидел себя за то, что пропустил его. Лютик сказал:       — Потому что это единственное, чего я боюсь, — честно признался Лютик на тяжелом выдохе. — У меня больше нет страхов, — и гордо вздернул голову, смотря в глаза. Геральт посмотрел в ответ. Его голубые глаза, воды холодной полные — казалось, блестели серебром, лунным светом на водной глади. Его глаза первая причина, почему Геральт ощущал себя таким безвольным рядом с ним.       Геральт тяжело выдохнул и нажал на собственные веки, будто надеялся, что это дурной сон и сейчас все пройдет. Хотелось взять Лютика за шкирку и выкинуть за дверь. Но у Геральта все еще был инстинкт. Инстинкт защищать Лютика. Никто не говорил, что не придется защищать его от собственных тараканов в его милой, но дурной голове.       — По-другому. Это будет звучать по-другому, — сказал Геральт так серьезно, что у Лютика прошлись мурашки по коже. Он с выжиданием уставился на него, вскинув брови. Смотрел с восторгом, как ребенок. — Я тебя не пущу. Понимаешь? Это другое.       — Понимаю, — шмыгнув носом, сказал Лютик. А потом улыбнулся глупо, сказав: — Ты чувствуешь.       — Чувствую, — на тяжелом выдохе повторил Геральт. Его плечи опустились и он посмотрел в незашторенное окно. Ночь сегодня была темная, на небе, казалось, не было ни одной звезды.       Геральт с трудом перевел взгляд на Лютика.       Он чувствовал. Еще с первого аккорда, который Лютик взял на струнах — он чувствовал.       — Мне мама часто в детстве рассказывала сказки, — начал Лютик и внезапно потянулся руками к Геральту. Больше всего Геральту хотелось встряхнуть сейчас Лютика за плечи, одернуть его за руку и выкинуть в окно, потому что он все еще боялся, что Лютику захочется больше, и Геральт это ему даст. И это его убьет. Геральт чувствовал. Чувствовал, что всегда существовал без контроля. Ему было страшно. — Разные сказки. Про принцесс тоже. Глупые сказки про принцесс, — Лютик обнял его, скрепив руки в замок за его спиной. Геральт казался таким крепким и сильным, что на него хотелось запрыгнуть и прижаться вплотную. И сердце его билось медленно-медленно. — Тупое клише про принцесс, которых забирал к себе монстр. А потом приходил принц и спасал ее. Как же глупо, Господи, — Лютик тяжело выдохнул, прижавшись в таком доверительном жесте щекой к его плечу, что Геральт испуганно уставился в стену напротив. Он сам стоял неподвижно, как будто ему совсем все равно было. (ему не было). — Никто не спрашивал у принцессы, чего она хотела. Может, она захотела быть с этим монстром? Почему когда ее крал монстр — это плохо, но как только то же самое делал принц, кидая ее в другую, золотую клетку — это хорошо? Тупые сказки и тупые принцы. Тупое клише.       Геральт фыркнул, все еще пялясь в стену.       — Если бы я был принцессой, — продолжил говорить Лютик, вскинув голову и улыбнувшись. Геральт опустил взгляд, смотря в глаза. — Я бы выбрал монстра. Думаю, было бы весело.       — А потом этого монстра убил бы ведьмак. Была бы сказка с плохим концом, — пожал плечами Геральт.       — Поэтому надо выбирать ведьмака, да, — он шире улыбнулся, обнажая зубы.       Геральт усмехнулся ему в ответ. Он все еще позволял ему себя обнимать. В этом и был весь Геральт. В том, чтобы позволять.       Он действительно позволял ему достаточно многое. Иногда даже слишком многое.       Лютик не знал, почему это происходило. Как ему удалось к этому прийти.       Но именно по этой причине ему становилось плохо от мыслей, что ему нужно будет уйти. Нет-нет, он не хотел этого. Вот его судьба. Вот его смысл. Быть тут, рядом с Геральтом, мерзнуть в лесах, ощущать, как Геральт хватает его за шкирку, когда Лютик лез туда, куда не должен, баллады. Сотня баллад, выскальзывающих из-под пальцев так легко и без вопросов. Слова сами находят свою рифму.       — Иди уже спать, — тяжело выдохнув, сказал Геральт.       — Ты же сказал, что не отпустишь, — хихикнул Лютик, прижимаясь еще теснее, едва не залезая на него.       — Ты пьян.       — А ты чувствуешь.       — Замолчи.       Лютик хихикнул и сильнее откинул голову назад, смотря в глаза. Он улыбнулся, с пьяным блеском в глазах. Геральт и это ему позволял. Он вообще много ему позволял. Сам, наверное, виноват, — решил для себя Геральт. Или это Лютик виноват, который зачем-то за ним увязался, и теперь Геральту как-то совсем не представлялась картина того, как он спит один в лесу.       Лютик на нем так и повис. Геральт понял, что стояли они так слишком долго только тогда, когда у Лютика ноги подкосились и тот чуть не грохнулся, но Геральт его вовремя подхватил. Сонным Лютик казался еще более безобидным, чем обычно.       Геральт уставился на него будто видел впервые, неловко поддерживая, пока тот не повалился головой ему на грудь, тихо всхрапнув. Геральт подавил в себе смешок и уложил на свою кровать. Сам, наверное, плохо поспит, но хоть Лютик выспится. После такого разговора Геральт даже если и лег бы на кровать, все равно бы не заснул.       «если бы я был принцессой, то выбрал бы монстра».       Геральту почему-то казалось, что если бы Лютик был принцем, то… тут Геральт застопорился. Лютик ну никак не вкладывался в подобный образ. Нет, внешность у него хорошая, аристократичная, кожа нежная, одежда хорошая (и где только брал?), но его поведение и характер какой-то слишком витиеватый, чтобы представить его в подобном образе.       Это же Лютик       Лютиков Геральт.       Геральта Лютик.       Геральт улыбнулся сам себе и задул свечи, оперевшись спиной о стену, сложив руки на груди. Совсем ему не представлялся Лютик-принц. Лютик для путешествий, для баллад у костра, для взглядов долгих и ласковых.       Геральта Лютик.       Утром все продолжалось как раньше. Только Лютик улыбаться стал немного по-другому. Касания эти свои невзначай чаще проворачивал, а Геральт, вообще-то, совсем не был против. Геральт даже позволил залезть к нему на Плотву. Лютик, как и свойственно подобным ему, забрался и уселся к нему спиной — совсем небезопасно, но Геральт решил, что при случае успеет его ухватить. Ну и вот какой из Лютика принц? Сел на лошадь задом наперед и на лютне бренчит, счастливый, как дитя? Какой принц будет оленя есть в лесу?       Никакой.       Лютик это Лютик.       И Геральту нравился этот Лютик до слепого восторга.       Нравился он даже когда Геральт ночью в лесу, в поисках еды и дров, слышал издали его крик — такой пронзительный, что птицы разлетались — и, кинув все, кидался к нему. Он то волка найдет, то тварь какую, то еще кого — даже просто сидя на месте. Геральту и это нравилось. Особенно нравилось.       Ведь защищать его это так естественно.       Только потом ему не очень нравилось идти боязливо обратно, и реагировать на каждый шорох, ожидая, что Лютик снова закричит. Поэтому таскал иногда с собой. А Лютик и рад.       — Слушай, мне придется опять все додумывать, если ты нормально мне не расскажешь! — Лютик склонился над костром, пытаясь что-то записывать в блокноте. Геральт резко одернул его, когда заметил, что тот едва волосами в огонь не макнулся. Рыкнул на него, и Лютик насупился, фыркнул и отложил блокнот.       — Додумай, надо же тебе хоть куда свою больную фантазию девать.       — И ничего она не больная, — пробубнил Лютик и нерешительно придвинулся к Геральту. Он позволял. Давно все позволял. Лютик мог уже не притворяться, что ему якобы холодно — Геральт в любом случае подпускал ближе. Ему казалось, что когда-нибудь Лютик залезет к нему на колени — не то чтобы он был против.       Лютик оперся щекой о кулак, смотря на Геральта. Ему нравилось, как огонь падал на него — он был бледный с платиновыми волосами, и свет от огня ложился на него особенно красиво. Ему нравились его грубые черты лица, массивная челюсть и как блестели глаза медью монет.       —Я подавлюсь, если ты будешь так пялиться, — рыкнул Геральт, сверкнув взглядом, пережевывая кусок мяса. Геральт всегда поражался, что Лютик ел многим меньше его, но энергичный был до ужаса, скакать мог весь день, ни на секунду не останавливаться, и при этом исполнять баллады.       Лютик только улыбнулся и подсел еще ближе.       Проблема была не в том, что он хотел проверить, как много ему можно было.       Он просто пытался куда-то деть всю щемящую нежность, что накапливалась в нем к Геральту. Он не виноват в этом. Это происходило само собой.       Геральт дал ему кое-что еще кроме вдохновения. Он дал ему новую жизнь, новое дыхание, понимание того, что Лютик чего-то стоил и без своего титула.       Он ощущал себя живым. Он ощущал себя намного лучше, чем в любой другой момент своей жизни. Это был бесконечный восторг. В любой момент. Когда он валился с ног от усталости, когда мерз, когда был голоден, когда вонял чужими кишками, даже когда его пытался сожрать монстр — он был самым счастливым. Потому что он знал, что рядом был Геральт, и одного на него взгляда хватало, чтобы понять, что он будет в порядке.       что его сберегут от любой напасти.       Геральт был гарантией счастья, приключений и нескончаемого вдохновения.       Баллады, которые он писал, проникали людям в головы и так хорошо ложились на струны.       — На меня еще залезь, — пробурчал Геральт, и резко обнял за плечо, прижимая к себе, едва поглаживая. Лютик хихикнул в чужую шею, щекоча дыханием, и просунул руку, обнимая за талию.       — А ты будто бы против.       Геральт промычал что-то неясное и уткнулся носом в макушку, поглаживая по плечу. Лютик улыбнулся и прижался щекой к его шее, продолжая смотреть на огонь. Он все еще не знал, как назывались их отношения и назывались ли они в принципе, но он знал, что они оба были не против и им все нравилось.       Они были довольны собой. Они были довольны друг другом.       И Лютик мечтал только об одном — уйти, наконец, так далеко, чтобы перестать бояться чужого знакомого голоса. Знать, что теперь он весь и полностью для Геральта.       Что Геральт вечно будет его вдохновением. Его дыханием.

***

      — Ну возьми с собой! Ну Геральт! Ну возьми, — он буквально повис на его руке, готовый волочиться за ним, если потребуется.       — Нет. Это опасно.       — Тебя в прошлый раз неделю не было! Неделю! Я умру! От скуки умру. Или не от скуки!       — Ну да, давай, умри мне назло, проучи меня! — зло гаркнул Геральт и снова предпринял попытку отцепить Лютика от своей руки. Нет, конечно, он мог сделать это, если бы приложил чуть больше силы, но от подобного Лютику могло быть слишком больно. Лютик спокойно терпел синяки от своих вечных падений, и даже от потянутой руки не особо ныл, когда с лошади упал (только по поводу того, что играть сложно), но делать ему больно Геральт хотел меньше всего.       — Вот возьму и умру! И все! Не будет меня! Был и нет!       Геральт уставился на него самым напряженным взглядом, на который был способен. Лютик лишь привалился щекой к его плечу, и посмотрел в глаза снизу вверх. Геральт ненавидел, когда он так делал. Вот смотришь ему в глаза, когда он смотрит как на свое спасение, и сразу вгрызается в шею чувство того, что ты должен.       — Лютик, нет.       — Лютик, да.       — Я сказал, — он резко вскинул его и закинул к себе на плечо. Открыл ногой дверь в таверну, под удивленные взгляды нескольких зевак, усадил его на стул и всунул ему в руки лютню, сказал: — Нет. Жди меня. Скоро буду. Сиди и бренчи.       Лютик шмыгнул носом и отвернулся, всем своим видом демонстрируя, что он в очень глубокой обиде. Геральт шутливо похлопал его по макушке, как ребенка, и вышел из таверны.       Лютик словил на себе несколько пристальных взглядов и снова фыркнул, отвернувшись, заказав себе пиво. Не то чтобы он действительно так сильно скучал без Геральта, просто он боялся, что в той деревне, где он его ждал, могут начаться поиски, и что тогда? Ему придется бежать, но куда? А если он побежит в другую сторону от Геральта?       Ему отчего-то казалось, что он в любом случае найдет его, он не мог не найти, но все равно это было бы чем-то не очень приятным. И он очень не хотел, чтобы это что-то неприятное сбывалось.       Первые несколько дней прошли спокойно. Он пару раз выступал, выпивал и набрасывал новые ритмы и тексты. Даже почти убедился, что у него просто разыгралась паранойя из-за вечного напряжения, когда рядом не было Геральта.       Все было в порядке. Он был в порядке.       На четвертый он заметил, что на него с подозрением пялился какой-то мужчина. Лютик напрягся, но с ним не пытались познакомиться или что-то вроде того, поэтому он быстро забил на это, допивая эль и стуча о блокнот, перечитывая несколько набросков. Пока он не услышит новую историю Геральта, не посмотрит в его уставшие глаза — они не будут законченными.       Он знал это.       Вечером, наигрывая мелодию, лежа на кровати, он услышал какой-то шум на улице. Топот лошадей. За дверью послышалась суматоха. Стучали каблуки ботинок о доски пола. Лютик напрягся. Раздавались разные голоса.       У Лютика, на самом деле, с интуицией было не очень хорошо, по этой причине из них двоих конкретно он натыкался то на волка, то еще на кого в лесу. Или боялся даже лисы, не рассмотрев ее в темноте и решив, что это обязательно какое-то чудище.       Его пальцы показались оловянными, а сердце подскочило к глотке, тяжело долбанувшись о стенку горла, когда дернулась ручка двери, а потом в нее грубо постучали.       Он тихо встал и, схватив чехол для лютни, открыл окно шире, смотря на расстояние. Дверь дернулась еще раз.       Он решил, что лучше сломает себе ногу, чем... чем что? Там мог быть кто угодно. Начиная от разъяренного мужчины, у которого жена когда-то изменила ему с ним, вплоть до... о, черт, об этом варианте он даже думать не хотел. Поэтому он схватил сумку с лютней и, перекрестившись, спрыгнул с окна. Приземлился он почти удачно, но ногу пронзила какая-то боль. Терпимо. Значит, не сломал. Он слышал, что кости ломаются достаточно болезненно. Или нет. Конечно же, блять, он абсолютно точно не думал о том, что там у него сломалось, а что нет, когда снова раздался стук.       Он с трудом приподнялся, перекинув лютню и сумку через плечо.       Огляделся и, согнувшись, поплелся в сторону, обходя здание. Нога неприятно ныла от каждого шага и норовила подвернуться, но Лютик едва ощущал это за своим страхом, шумом ритма сердца и крови в ушах. Ему казалось, что его вены взорвутся с секунды на секунду, а сердце проломит ребра и вывалится наружу.       Он заглянул за угол дома, заметив там несколько лошадей и одного рыцаря, сидящего на одной из них. Он сглотнул и снова спрятался за угол, садясь на холодную землю, чтобы занимать минимальное пространство, прислушиваясь к звукам.       Со стороны его комнаты послышался шум и голоса. Он едва не вжался в стену здания, будто бы мог слиться с ней или залезть в нее. Сердце стучало так громко, что Лютику казалось, будто его ритм могли слышать все в округе.       Он не знал, сколько так просидел, и какой у него был пульс — он реагировал на каждый шорох, на шум, на топот копыт и на голоса. Его начинало тошнить от мысли, что они обойдут территорию постоялого двора и найдут его.       Он снова заглянул за угол, но лошади стояли одни.       Сглотнув, он выпрямился и едва не вскрикнул от боли в ноге. Он сильно закусил губу и поморщился, пытаясь не издавать лишних звуков. Со стороны звучала мешанина голосов, и он, с замиранием сердца, медленно, по стенке, поплелся к выходу, слушая каждый шорох.       Лошадь заржала, и Лютик замер. Прислушался. Шагов не было слышно. Дойдя до угла, он снова огляделся. Несколько рыцарей стояли к нему спиной. Внутри все похолодело, и он пару раз перенес вес на больную ногу, проверяя, сможет ли он максимально быстро пробежать вперед и не упасть.       Нога отдалась полноценной болью. Не нытьем.       Он, глубоко вдохнув, и зажав между зубами ремень сумки, ринулся вперед, ощущая, как его прошиб холодный пот от боли в ноге. Лошади снова заржали, когда он пробежал мимо них. Снова послышалась суматоха позади.       Лютик выругался, пытаясь ускориться. Он ухватился за чью-то повозку, когда нога подкосилась, и он едва не полетел лицом вперед, пропахав носом несколько метров.       Он не знал, поняли ли они, что он сбежал, или нет, но он даже не оборачивался. Сбавил темп, когда забежал за какой-то дом и сдавленно простонал от боли в ноге, сползая по стене и хватаясь за ногу, тщетно, на инстинкте, пытаясь растереть ее, будто бы это помогло. По виску стекла капля пота, глаза жутко слезились от боли — хотелось плакать навзрыд, но он лишь сильнее сжал в зубах пояс сумки, тщетно пытаясь успокоить боль, которая пульсировала и с каждой секундой казалась настолько разрывающей, что Лютику хотелось нахрен себе ногу отрезать.       Во рту противно отдавало кровью из-за бега, и трахея обещала вот-вот взорваться.       Рядом, на дороге, издали можно было расслышать топот копыт и голоса. А Лютик здесь, за домом, сидел на холодной земле и ощущал, как хотел орать от боли. С подбородка что-то капнуло — Лютик не понял, слезы это или пот. Спина вспотела, и сорочка неприятно липла к телу. Сердце билось как не свое. И даже сейчас единственная мысль, что пульсировала так же сильно и ярко, как и боль, была мысль о том, чтобы вернуться как можно скорее к Геральту.       Не в свой дом.       Когда шум утих, он с трудом встал, прихрамывая, иногда и вовсе прыгая на одной ноге, упираясь о различные предметы, что попадались ему по пути. Когда слышал голоса или стук копыт — снова становился на две ноги, сжимал ручку сумки и нырял в первый угол. Разжимал зубы, болезненно стонал в ладонь и смахивал пот со лба, вытирая мокрые глаза.       И снова все заново. Наконец, через какой-то нереальный промежуток времени, через несколько цветных пятен перед глазами, чертову сотню мушек и двух рвотных позывов, после трех почти падений и одной встречи локтями с землей он с полной радостью обнаружил издали знакомый широкоплечий силуэт и рванул вперед, чуть не падая и не зарыдав от боли.       — Лютик? Что ты...       — Геральт, поехали отсюда! Прямо сейчас! Поехали! — Лютик схватился за повод, будто бы это могло удержать его.       — Что? Какое ехать? И… что у тебя с лицом? — Геральт в ужасе распахнул глаза, заметив, что тот был болезненно-бледный, с прилипшей от пота челкой ко лбу, глаза все красные и опухшие. У Геральта от страха что-то опустилось внутри и он огляделся.       — Потом, Геральт, поехали, я что, много прошу?! — Лютик слышал, как дрожал собственный голос из-за боли.       Геральт гортанно рыкнул и буквально подхватил его за шкирку, вскинув вверх. Лютик взвизгнул от боли и Геральт, едва не выронив его, растерявшись, усадил впереди себя.       Лютик обернулся назад, когда Геральт развернул Плотву и дернул повод, и та рванула вперед. Позади них не было погони, но Лютик боялся вплоть до того момента, пока они не выехали за черту деревни, к лесам и равнине.       Сердце успокоилось, даже боль в ноге тоже немного утихла. Его все еще тошнило и почему-то начало невероятно лихорадить. Плечи тряслись, рубашка и волосы неприятно липли.       Он повернулся вперед, замечая перед собой руки, держащие повод. Только сейчас он заметил, насколько защищенной была поза, и, о, черт, в любой другой ситуации он бы наслаждался, замечал то, как вздымалась грудь Геральта от дыхания, его тепло и выдохи, но сейчас… как же, блять, больно.       Наконец, они остановились и Геральт строго спросил:       — Что с тобой? — он спрыгнул с Плотвы и Лютик растерянно уставился на него. Геральт был бледным от природы, и Лютик, казалось, походил по цвету кожи на него. Его лицо было в испарине, руки мелко дрожали.       — Нога… болит, — хрипло сказал Лютик, не находя смелости, чтобы слезть с Плотвы. Его передернуло от одной мысли, насколько это будет больно.       — Я про... стой, что с ногой? — он обеспокоенно опустил взгляд.       — Не знаю. Болит.       — Где? — пытаясь спрятать беспокойство в голосе, спросил Геральт.       — Везде.       Не соврал. Если еще в начале боль была в одном месте, то теперь, казалось, она онемела полностью и не было ни одного места, которое не болело. Будто бы все от ступни до лодыжки было одной рваной раной.       Геральт покачал головой и, взяв Плотву за повод, потянул в лес. Лютик плохо видел его лицо, но понимал, что тот был очень злым. Еще уставшим. Лютику стало стыдно и неловко, и он хотел бы притвориться, что все нормально, но теперь он не мог даже пошевелить пальцами на ноге.       Наконец он остановился и, расстелив покрывало, помог Лютику встать.       Геральт аккуратно потянул его на себя и подхватил под колени, чтобы Лютику не было необходимости вставать на ноги.       — Какая?       — Правая, — ответил Лютик, когда Геральт усадил его на покрывало. — Ты сердишься? — обеспокоено спросил он, когда Геральт начал расстегивать молнию на сапоге.       Геральт тяжело выдохнул и покачал головой:       — Ты весь бледный и потный от боли, и тебя волнует, сержусь ли я? — едва не прорычал Геральт. Лютик затих, не отвечая.       Геральт аккуратно оттянул ботинок, и тут же испуганно замер, когда услышал сдавленный стон.       И Геральт был рад, что умел скрывать свои эмоции, потому что у него все в груди перетянулось, когда заметил, как Лютик зажал в зубах ремень сумки, чтобы не кричать от боли.       Лютик махнул рукой, мол, тяни, но Геральт все равно старался быть максимально аккуратным. И Лютик, видно, действительно умел терпеть боль. До Геральта доходило лишь тяжелое дыхание, и слабый, едва слышный стон, когда он все-таки снял ботинок. С трудом.       Он закатал штанины и осмотрел ногу. Она немного опухла чуть ниже лодыжки.       Геральт покачал головой и посмотрел на лицо Лютика. Все еще бледный, и кожа блестящая из-за пота. Геральт убрал с его лба прилипшую челку и покопался в своей сумке.       — Это должно помочь. Не обезболивает и не сиюминутно, но через пару часов должно схватиться.       Лютик молчал. Молчал тогда, когда Геральт вылил что-то на свою руку и начал втирать. Молчал от легкого нажима, хоть Геральт и видел, как у него глаза блестели от слез.       — Минуту потерпи, сейчас немного ослабнет, — Геральт поменял движение на более массирующее. Он кое-что знал о массаже перебитых конечностей. Если правильно нажать в нужном месте, то боль может ослабнуть.       Геральт не всегда мог выбраться из боя чистым и не запятнанным, так что ему пришлось выучиться всевозможным способам снизить боль, чтобы добраться до лекаря и не отключиться от болевого шока.       — Ну как? — хрипло спросил Геральт, и Лютик лишь кивнул. Геральт тяжело выдохнул, убирая руки и уткнувшись взглядом в Лютика впритык. Дышал он более менее ровно, — Давай, иди сюда, — хрипло сказал Геральт, подаваясь к нему вперед, и Лютик, схватившись за его спину, уткнулся лбом в сгиб шеи, судорожно выдыхая.       Все, о чем он думал, пока бежал по городу — это о Геральте. Ему было все равно на боль, на слезы, на пот, на страх, на ритм сердца. Ему было все равно. Единственное, чего он хотел, так это Геральта. Поэтому он наконец смог полностью успокоиться, когда ощутил его запах, его тепло, его тело.       Они провели так достаточно долгое время — до того, что у Геральта затекла спина из-за неудобной позы, но он продолжал так и сидеть, пока Лютик его обнимал и совсем не был настроен его отпускать.       Через долгие минуты, Лютик, наконец, ослабил хватку, и Геральт сказал:       — Я за дровами.       Лютик кивнул и осторожно откинулся назад, оперевшись на локти, смотря на свою ногу, поджав губы. Опухла, блин, ужасно, чудом Геральт сапог с него смог стащить. И чудом Лютик претерпел эту боль без криков. Он выдохнул и лег на спину, смотря на звездное небо сквозь кроны деревьев. Теперь, наконец, ему становилось спокойно. Он в лесу, рядом Геральт, а рыцари, ищущие его, где-то там, вдалеке. Теперь он в безопасности. С перебитой ногой, но в безопасности.       Геральт вернулся быстрее, чем обычно, молча разведя костер и разделывая мясо. Лютик поерзал, всеми силами стараясь подползти поближе к Геральту, обнимая за руку.       — Ты злишься, — снова сказал Лютик, тяжело выдохнув.       Геральт тяжело и хрипло выдохнул, покачав головой. Лютик поднял взгляд на него и тут же вздрогнул, когда Геральт уложил свою лапищу на его плечо, сильнее прижимая к себе под бок. Лютик поерзал, устраиваясь удобнее, и снова поднял взгляд. В свете огня, казалось, сами огоньки танцевали у него в глазах.       — Злюсь, — согласился Геральт на тяжелом выдохе и потрепал по плечу. — На себя.       Лютик удивленно вздернул брови, чуть склонив голову. Волосы, растрепавшиеся, неудобно лезли в глаза, но он почти не обращал на это внимание.       — Ты не можешь защищать меня каждую секунду своего времени, — сказал Лютик не дожидаясь пояснения его словам. Он и так все понял. Он не знал Геральта идеально и хорошо, не всегда его понимал, но некоторые вещи предугадывать он мог.       — Знаю, — кивнул Геральт и выдохнул как-то горько и тяжело. Лютик обнял его за талию, пытаясь полностью окутать своим присутствием. Он бы на него залез и обхватил ногами и руками, но он боялся шевелить ногой. — Как нога?       — Немного легче. Спасибо.       Геральт молча кивнул, продолжая поглаживать по плечу. Он все еще выглядел помятым и напряженным.       — Ты нервничал? — тихо спросил Лютик и поерзал, пытаясь подтянуться выше, на уровень его лица. Он погладил его по колючей, не бритой уже пятые сутки щеке.       — Слушай, когда я возвращался, я меньше всего ожидал, что ты выскочишь на дорогу бледный, вспотевший и со слезами от боли на глазах! Как, блять, думаешь, нервничал я или нет?       — Нервничал, — на тяжелом выдохе сказал Лютик, продолжая поглаживать по лицу. Даже челюсть у него казалась напряженной. И шея.       — Откуда ты бежал? И что с ногой? Это ты ее потянул или тебе?       — Я. Спрыгнул с окна.       — Ты потянул ногу, спрыгнув с окна? — скептически уточнил Геральт, повернувшись к нему и вздернув бровь. Лютик лишь растерянно пожал плечами, и Геральт тяжело выдохнул, покачав головой. Он, не выдержав, сказал: — Дите. От кого бежал хоть?       — Там… за мной пришли.       — Кто?       — Кто-то, — тихо сказал Лютик, как завороженный глядя на Геральта. Его взгляд лениво скользил с его глаз на губы, все теряясь между выбором, что для него было соблазнительнее. — Я хочу тебя поцеловать, — сказал он еще тише, ощущая, как внутри все так приятно скручивается, и становится так тепло-тепло.       — На все что угодно готов пойти, лишь бы не объяснять мне, что ты опять натворил?       — Нет, — на выдохе сказал он, поднимая взгляд. — Просто хочу… тебя. Всегда хотел.       Геральт снова покачал головой, посмотрев на костер. Погладил по плечу, и Лютик смято улыбнулся, когда его ладонь соскользнула ниже, останавливаясь на талии, чуть поглаживая. Геральт подкинул в костер дров, и медленно повернулся к нему. Лютик ощутил, как внутри все, подобно этому костру, воспылало и подскочило к горлу.       Он почувствовал какой-то трепещущий внутри восторг. Не такой, какой он обычно. Они обнимались с ним или даже спали рядом, но еще не целовались, и он не думал…       Только говорил.       Это же Лютик.       Геральт погладил по щеке и улыбнулся так, что Лютику захотелось просто завизжать и прыгнуть на него, но у него все еще болела нога, и это единственное, что его сдерживало.       Он улыбнулся ему, перед тем как Геральт все же наклонился к нему и поцеловал. Лютик едва не застонал, потому что это было так хорошо, так чертовски хорошо. Губы Геральта, его дыхание, его тепло и даже жар кожи. Лютик коснулся ладонями его напряженной грудной клетки, оглаживая твердые мышцы, спустился ниже, едва не ощупывая и, наконец, поднялся вверх, погладив шею и обняв.       Когда Геральт медленно отстранился, Лютик лишь подался вперед, не давая прерваться. И снова поцеловал, ощущая, как все фоновое нытье в ноге проходило полностью. Точнее, он просто выпадал из реальности, забывал о боли. И ему так это нравилось. Не думать о боли.       Он обхватил нижнюю губу, и ему нравилось целоваться таким образом. Без лишней откровенности, что-то максимально легкое и простое. Такое простое, как их губы. Их дыхание. Что-то простое и наполненное восторгом.       Лютик отдалился и улыбнулся, медленно поднимая взгляд вверх.       — Доволен? — со смешком спросил Геральт и Лютик кивнул, подаваясь вперед, потираясь щекой о его шею. Геральт снова тяжело выдохнул и погладил по затылку. Он казался более напряженным, чем обычно, и Лютик догадывался, что тот просто перепугался, и теперь очень медленно отходил от шока.       Лютик подался вперед, прижавшись щекой к его плечу, продолжая смотреть на костер. Геральт поглаживал его по спине, ощущая, как под его ладонями тот расслаблялся. Выдался напряженный вечер для них обоих.       — Ну и как мне теперь тебя одного оставлять?       — Просто не оставлять.       — От одной опасности нести тебя к другой? Ты вообще в безопасности можешь существовать, расскажи мне?       — Мг. Прямо сейчас, — и сильнее вцепился за рубашку на его спине, подаваясь ближе, едва не трясь о него. Геральту нравилось то, каким ласковым он был. Мальчишка же всего — пытался напомнить себе Геральт, чтобы не увлекаться. Что, в общем-то, было бесполезно.       Конечно же на этом ничего не кончилось.       Ночью Геральт проснулся от бесконечного шороха рядом. Он резко открыл глаза и потянулся рукой к мечу, но заметил, что это просто Лютик тревожно спал. Лицо снова мокрое и покрасневшее, волосы с челки прилипли ко лбу.       Геральт устало закатил глаза. А он так глупо надеялся обойтись без лекаря. Кажется, поднялся жар — процесс заживления туго идет, или инфекцию какую подхватил.       Он потер глаза и осмотрелся. Все еще ночь. Даже не раннее утро. Он все равно собирался возвращаться в деревню, чтобы забрать деньги, но…       Он аккуратно растолкал его, и Лютик открыл мутные, будто пьяные глаза. Он моргнул раз, моргнул два, слепо пошарил рукой по покрывалу, пока не наткнулся на Геральта, и медленно повернул голову к нему.       — Болит?       — Я не знаю, — честно признался Лютик. Он действительно не понимал. Он ощущал ужасную усталость, и странное ощущение того, будто ему это все снилось.       — Нам надо обратно в…       — Нет! — Лютик едва не вскрикнул — это было бы криком, будь у него чуть больше сил. — Меня могут…       — Не могут. Я буду с тобой. Поверь мне — я могу защитить тебя.       — Это не поможет. Это…       — Лютик, — Геральт резко прервал его, нахмурившись. — Кто за тобой гонится?       Лютик не ответил, уставился на него так, что Геральту стало стыдно. Ему вообще становилось редко стыдно, но каждый раз, когда Лютик на него смотрел таким взглядом, ему казалось, что он виноват во всех драмах, проблемах и конфликтах в мире.       — Лютик, я не собираюсь рисковать твоим здоровьем, тебе нужна помощь.       — Нет, послушай, я…       Лютик едва не взвизгнул, когда Геральт резко встал и схватил его за подмышки, закинув к себе на плечо. Лютик поерзал, пытаясь слезть, но от мысли, что он встанет на больную ногу, его едва не тошнило.       — Слушай, Геральт, ты не понимаешь, если они меня найдут, то мы… не увидимся с тобой больше. Никогда, — Лютику физически больно было это говорить, ему было страшно от мысли о его старой жизни, без путешествий, без баллад и Геральта. Он не хотел об этом думать. И еще больнее ему было от того, что Геральт ничего ему не ответил. Будто ему было все равно.       Он потушил остатки от костра и собрал покрывало, а потом усадил Лютика на Плотву и залез сам, позади, видимо, чтобы тот не додумался спрыгнуть по ходу дела и не переломать себе что-нибудь еще, лишь бы не возвращаться.       Лютик весь сжался от мыслей и страхов, которые неприятно липли к коже. Нога, как оказалось, действительно разболелась, но за ворохом всех этих мыслей он совсем не обращал на это внимание. Ему хотелось рыдать, или ударить Геральта, чтобы тот понял, чем они рисковали. Чем он рисковал.       Наконец, когда они въехали в черту деревни, Геральт сказал:       — Видишь, тут никого нет. Все давно разошлись. В конце концов, я бы не дал им…       — Нет, Геральт, если бы они узнали, что я с тобой, им бы… было легче.       — Кто «они»?       Лютик не ответил. Только прижался теснее к чужому мускулистому сильному телу, хоть так пытаясь успокоиться. Геральт всегда его успокаивал, но в этот раз это не помогало. Полегче стало, когда они остановились у постоялого двора, который был дальше всего от центра, а улицы были пустынные, и не было слышно ни чьих-то голосов, ни топота копыт.       — Я могу идти сам, — недовольно пробурчал Лютик, когда Геральт помог ему слезть с лошади и хотел было снова закинуть к себе на плечо.       Геральт недоверчиво на него посмотрел, но перечить не стал. Только опасливо держал возле его локтя руку, чтобы в случае чего подхватить. Лютик шел почти не опираясь на ту ногу, и когда перед ним встала первая трудность в виде трехступенчатой лестницы, он видимо застопорился.       Геральт тяжело выдохнул, закатив глаза, глядя, как тот прицеливается, чтобы, видимо, подпрыгнуть. Он сказал, снова подхватывая его под талию:       — Слушай, построишь из себя самостоятельного мальчика в другой момент, не хватало еще, чтобы ты нос себе расшиб.       Лютик слабо взвизгнул, когда его снова перекинули через плечо и насупился. Но, на самом деле, это было верным и логичным решением. И самым безопасным.       Геральт снял комнату, игнорируя подозрительный взгляд мужчины, который явно надумал чего-то странного видя, как ведьмак несет в комнату на плече какого-то парня — картина маслом, ни добавить, ни отнять — но ничего комментировать не стал.       — Подожди здесь, я схожу за лекарем, — Геральт уложил того на кровать и снова осмотрел ногу, недовольно хмурясь. Потом поднял тяжелый взгляд на Лютика и сказал: — Надо было тебя учить пользоваться мечом, а не…       — Ты свой меч видел? Он весит больше меня!       — Не больше. Проверено. Ты тяжелее, чем кажешься, так что не льсти себе.       Лютик фыркнул, закатив глаза, и поморщился, когда дернул ногой. Выглядела она неважно, впрочем, как и сам Лютик. Если не отвратительно. Он вытер мокрое лицо, ненавидя себя за свою неловкость, и проводил Геральта взглядом, надеясь, что сейчас за ним никто не придет. А даже если и придет — он готов будет ползти по земле без ног и рук, цепляясь зубами, если это будет значить, что он сможет спрятаться и вернуться обратно к Геральту.       Он смотрел в потолок, пытаясь дышать ровно. Лицо горело, нога болела, иногда перед глазами что-то мелькало, но тут же прекращалось.       И он все еще не допускал для себя мысль о замке. Титул. Власть.       Не хотел он никакой власти — ему хотелось, чтобы Геральт таскал его на плече, бубнил на него, а потом все равно смотрел как на свой смысл жизни. А больше ничего не хотелось.       Геральт вернулся довольно быстро, и Лютик испугался, не нес ли он целительницу на плече, потому что он сомневался, что нормальные люди (и даже маги) могут так быстро ходить.       Молодо выглядящая девушка (они все выглядят как-то молодо и слишком хорошо — подметил про себя Лютик) села рядом на край кровати, кладя рядом сумку, осматривая ногу. Пару раз нажала, кидая на Лютика долгие взгляды. Доставая что-то из сумки — Лютик видел плохо, нога болела все сильнее, и глаза слезились, но он неплохо держался — она сказала:       — А это не тебя тут рыцари искали?       — Рыцари? — искренне удивился Геральт, до этого внимательно следящий за выражением лица Лютика, чтобы понимать, что тому не особо больно.       — Мг. Ну описывали похожего на твоего барда: высокий, подтянутый, миловидный, каштановые волосы, светло-голубые глаза.       Лютик ощутил, как все внутри опустилось. Он сказал:       — Не знаю. Вряд ли. Я просто бард. Просто пою.       Она посмотрела на него, что-то размешивая в баночке и, вылив на руку, проведя по ноге, сказала:       — Просто подсказка: тебя легко найти, о тебе много кто знает. Да-да, искали не тебя, но вдруг…       Она пожала плечами, продолжая втирать что-то холодное в кожу, и боль начинала медленно погасать. Но Лютику вообще уже не до этого было.       О нем действительно знали многие. Много кто мог знать, где он был в тот или иной момент времени. Это не давало сто процентной гарантии того, что его обязательно найдут, но все же… Он не хотел об этом думать.       Геральт молчал, и когда Лютик посмотрел на него, то словил на себе серьезный взгляд. Он стоял, сложив руки на груди, и смотрел на него, хмурясь. Недоверчиво, что ли, или что-то такое. Они молчали все время, и Лютик понятия не имел, должен ли он был сказать ему правду. А как отреагирует Геральт?       На самом деле он никому не хотел этого говорить. Забыть об этом. Якобы это не про него.       Когда Геральт заплатил целительнице и закрыл за ней дверь, они все еще молчали. Лютик пялился в потолок и все ждал, затаив дыхание, этого вопроса. Но Геральт спросил:       — Тебе помочь раздеться?       Лютик пораженно моргнул, смотря в потолок. Он ощутил, что напряжение ничуть не ушло с его плеч, кажется, наоборот — усилилось. Он сказал:       — Да нет, я сам могу, — он с трудом оперся на локти, осматривая свою ногу.       Геральт подошел ближе, и дотронулся тыльной стороной ладони до его лба. Покачал головой, хрипло выдохнув. Сел на край кровати и посмотрел куда-то в другой конец комнаты.       Горели свечи, было тепло и тихо. Никакого завывания ветра меж деревьев, треска ветвей и костра. Ничего. Только дыхание Геральта и Лютика, которое, казалось, слилось в унисон.       — Ты себе снимешь еще одну комнату? — тихо спросил Лютик, подмечая, что кровать тут только одна, пусть и двухместная.       — Мг. Только схожу за деньгами.       — Сейчас ночь, Геральт.       — И что?       — Он спит. Ложись уже со мной. Мы и так это… делаем постоянно.       Геральт повернулся к нему, посмотрев в глаза. Немного покрасневшие, но уже без боли в них. Спокойные. В принципе, это было единственное, чего хотел Геральт за последний вечер и ночь. Чтобы он перестал смотреть в глаза Лютика и видеть, что тот пытается не заскулить от боли.       Они смотрели друг другу в глаза долгую минуту. Лютик почему-то вместо облегчения ощутил на себе какое-то странное, непонятное давление. Он медленно моргнул. Он должен был рассказать. И он точно этого не хотел. Да и Геральт почему-то не спрашивал.       Лютик пошевелил ногой и пальцами на ней, ощутив, что боль действительно полностью ушла. Он неловко попытался сесть, и Геральт подхватил его под руку, помогая удобнее устроиться. Он убедился, что Лютику не больно, и поднял взгляд вверх. Сейчас, когда он смотрел так уверенно и серьезно, Лютику стало совсем не по себе.       — Насколько они опасны? — спросил, наконец, Геральт. Он всегда хотел просто защитить Лютика. И сейчас он начинал понимать, что это не так легко, как ему думалось с самого начала. И это заставляло ощущать себя отвратительно.       — Они… не опасны. Им просто... нужен я, — тихо сказал Лютик, сжимаясь в плечах, будто пытаясь спрятаться, уйти от этого диалога. Он больше всего хотел бы оставить ту свою жизнь позади, но пока его искали это не было возможно. И он должен был рассказать Геральту. Ведь врать и молчать было бы абсолютно нечестно. Не с Геральтом. Геральт сделал для него столько всего, а Лютик отплачивал ему этим? Враньем? Это же отвратительно.       — Зачем им ты? Что в тебе такого?       Геральт нахмурился пуще прежнего, хотя Лютику не представлялось это возможным. Он замялся и опустил взгляд на свои руки. Он глубоко вдохнул. Он должен был сказать. И Геральт будет прав, если захочет сдать его туда обратно, потому что Лютик ставил, в первую очередь, самого Геральта под опасность, будучи сбежавшим принцем и таскаясь с ним. На Геральта могут скинуть обвинения. Ведь куда легче сказать всем, что его похитили и силой заставляли ходить по городам, нежели признаться, что их сын — ребенок с шилом в заднице, у которого из королевского только одежда. Да и то он уже понакупил себе нового тряпья, хуже по качеству, но все такого же яркого.       Глубоко вдохнув, будто бы собрался протянуть долго ноту, он сказал:       — На самом деле, я не просто бард. Я… у меня есть титул. Я принц. Сбежавший принц, — он смотрел на свои руки и, нерешительно подняв взгляд вверх, сказал: — не сердись и не смейся.       Геральт не сердился. И не смеялся. Уставился на Лютика, как на сумасшедшего, будто бы не поверил с первого раза. Да и со второго.       Ведь Лютик совсем не принц. Лютик для эля на губах, для касаний грубых рук Геральта, для шума дров в костре. Для смеха, для израненных струнами пальцев, для пьяных поцелуев впопыхах у костра.       Как же так?       Геральт моргнул и отвел взгляд.       И возненавидел этот факт всей своей гребаной душой. Всем своим существом он ненавидел это.       Лютик принц.       Не его. Не для него.       Он не верил в это. Не хотел верить.       Он не сможет прятать Лютика вечно. Это бесполезно. Это невозможно. Это глупо. Лютика заберут. Ведь он принц, будущий предводитель целого королевства. Геральт помахал головой, потому что образ Лютика в такой роли все никак не хотел лепиться воедино. Лютик был личным королем собственного мира Геральта, главный предводитель, главный смысл, главная цель. И это было нормально. Потому что в таком случае…       Геральта Лютик.       А тут, получается, совсем он не его и никогда им не был. И им не станет.       — Геральт? — тревожно позвал его Лютик, коснувшись его плеча.       Геральт не отреагировал.       Откровенно говоря, Геральт даже немного возненавидел самого Лютика. За то, что так ему полюбился, притерся, попривыкся, что теперь Геральту совсем не хотелось думать о том, что ему придется как-то без него — все сам и один. Все вниз да вглубь. И без баллад, без тепла под боком, без этих вечных синяков, которые он себе по неловкости ставил. Все эти синяки, о местонахождении которых знал Геральт всякий раз досконально. Все его родинки, которые Геральт еще не видел, но он любил их так же, как и все синяки.       Геральт ощутил себя отвратительно.       Как он так — без Лютика?       — Эй, — Лютик потряс его за плечо, и аккуратно взял его за лицо, повернув его голову на себя, с трудом словив его пустой растерянный взгляд. Геральт сейчас выглядел совсем не так, как обычно. Растерянно. Неуверенно. Лютику хотелось плакать. Сегодня ему слишком больно, и почему-то такое лицо у Геральта было наблюдать многим больнее, чем бежать, наступая на перебитую ногу. — Ну я же здесь. Сейчас. Сейчас здесь.       — Ага, — сказал Геральт, потому что больше говорить было нечего. Он же не идиот. И он все прекрасно знал.       Лютик грустно выдохнул и покачал головой. Подсел еще ближе, подлез под бок, и взял его ладонь в свои руки, сжимая и поглаживая.       — Ну вот. Сейчас все хорошо. В эту секунду. Я тут. Ты тут. Большего и просить не хочется. Да?       Лютик совсем не был уверен в том, что говорил. Что нужно было это говорить вообще. Он был растерян пуще прежнего. Раньше у него получалось себя утешить какими-то глупыми надеждами и мечтами. А теперь… теперь, по лицу Геральта, он понял, что ничего долго радужно быть не может.       Не с их известностью. А без известности не будет и денег.       — И сколько у нас есть? Сутки? Двое? Месяц? — спросил Геральт, пялясь на колени Лютика, обтянутые потрепанной, немного испачкавшейся после погони тканью.       — У нас есть здесь и сейчас, — горячо выдохнул ему в шею Лютик, тщетно сжимая руку Геральта сильнее. Его рука. Он бы хотел не выпускать ее никогда, если бы только это было возможно.       Он любил Геральта.       Сейчас он это понял.       Он любил его.       Вот откуда восторг, вдохновение, интерес и счастье. Вот откуда оно.       Вот откуда выросло его искусство. Из любви.       И ему хотелось рыдать от мысли, что ему надо будет отдать это.       — Лучше бы ты этого никогда не делал, — сказал Геральт. Тихо, немного рассерженно, но было трудно понять, на кого конкретно он злился: на себя или на Лютика. Или на них обоих.       — Не делал что?       — Не сбегал. Не находил меня. Не был, блять, таким…       — Геральт, я... — начал осторожно Лютик и тут же прервался, покачав головой и подсев ближе, сильнее обнимая его за руку, прижимая к себе. Лютику хотелось рыдать. — Может, они забудут. Может, они не найдут.       — Мы на слуху, Лютик. Трудно не найти того, чьи баллады знает каждый пьяница.       Лютик медленно отстранился и снова покачал головой. Он все еще обнимал его за руку, все еще боялся ее отпустить.       Теперь он понял, чем были все те моменты, что они провели рядом. Цветами. Прекрасными полевыми цветами. Вместо пыльцы на которых — ртуть.       — Я не хочу тебя оставлять, — внезапно уверенно сказал Лютик так, будто бы его слова имели вес или значимость. Он ведь просто своенравный принц, который захотел для себя другой жизни, едва ли его слова действительно могли иметь вес. Хотя бы для себя самого. — Господи, как же это глупо, — на тяжелом выдохе сказал Лютик, снова рухнув головой на его плечо. — Тупая роскошная жизнь, тупой титул, тупой якобы комфорт. Я ненавижу это.       Геральт не ответил. Только протянул к нему руку, нашарил его ладонь и сжал в своей. Ему было это нужно. Взять его за руки. И внутри становилось до неприличия холодно, когда он думал о том, что в какой-то момент не сможет этого сделать. Взять его за руку. Что-то такое простое и обычное. Невозможное.       — Геральт… — снова позвал его Лютик. А потом снова. Слышать свое имя ведьмаку из его губ стало внезапно больно. Некогда самый сладкий звук превратился в самую липкую муку. — Я должен был сказать раньше, я знаю, но…       — Должен.       Должен был. Он должен был. Тогда бы Геральт для себя не допустил одним утром, когда проснулся рядом с ним, мысли о том, как он мог коснуться губами его шеи, взять его ладонь в свою руку, прижаться к ней щекой, и смотреть ему в глаза. Он бы не думал обо всех этих глупостях, которые медленно воплощались в жизни. Он бы вообще его с собой не взял, понимая, каков риск и опасность.       — Прости меня, — сказал Лютик, ощущая, что ему так сильно хотелось орать. Даже не рыдать. Орать. Биться головой о стену. Кулаками. Походить ногами по битому стеклу. Ему казалось, что это единственное, что могло помочь ему ослабить напряжение и давление, разрывающее его изнутри.       Геральт тяжело выдохнул и медленно повернулся к нему.       Принц.       Ну да, конечно, как кто-то настолько прекрасный, как он, мог быть просто бардом, который был бы просто с ним. Рядом.       У Лютика такая красивая мягкая кожа, невероятные голубые, глубокие глаза — будто полны холодной воды, растаявшего льда всех тех сердец, которые он мог растопить одной лишь своей улыбкой. Весь такой идеальный, как будто над ним трудились лучшие художники.       Не могло что-то настолько прекрасное попасть в руки к ведьмаку навсегда.       Геральт не для роскоши. И уж точно он теперь не для его неловких поцелуев, мягких касаний и боязливых объятий, с каждой секундой сильнее смыкающихся на его шее.       Он не для восхваления в балладах.       не теперь.       — Не смотри так, — попросил его Лютик, ощущая, как тяжесть всего мира, всевозможная вина, падали на него и увеличивали это давление в разы. — И не злись на меня. Это лучшее, что я мог сделать для нас. Молчать.       Не лучшее.       Ты должен был сказать, и тогда я бы не знал гладкости твоей кожи, тепла твоих губ, запаха твоей шеи и дыхания.       — В конце концов, мы можем попробовать... не знаю, если уйти как можно дальше, то…       — Сам-то веришь, а? — спросил Геральт беззлобно — обессиленно скорее, будто наконец понял, что нет. Не сбережет он для себя Лютика. Не сможет.       — Верю, — он взял его за руку свободной рукой. — По крайней мере, у нас хотя бы есть время. Хотя бы сейчас…       Он медленно подался вперед до того близко, что его дыхание щекотало губы. Дыхание, пахнувшее элем, медом и чем-то еловым. Геральт уже выучил это дыхание. Он уже это знал. И это ранило его.       Он подался вперед, снова целуя, и снова ненавидя себя за это.       Он сам поверил в какую-то глупую сказку, будто бы так могло быть на самом деле. Что Лютик будет всегда рядом, и будет у них красивая история — ну, не очень-то красивая, сложно все делать красиво, когда ты в чьих-то кишках — но им бы нравилась. И были бы они счастливы.       Ага, конечно, хрен тебе, Геральт. Твой собственный. Сиди, дрочи на светлый образ и не возникай. Принца он себе захотел. Разбежался.       Ему бы не помешало разбежаться. И с разбегу встретиться лбом с деревом, может быть, так бы мозги на место встали. Потому что Геральт отчего-то ощущал себя последним идиотом.       Он навалился на Лютика сверху, придавив весом своего тела, и тот сдавленно ахнул, но тут же сильнее обнял, прижал к себе. Его движения сразу стали хаотичными, будто бы он не знал, куда ему деть руки, и нужно ли было их куда-то девать в принципе. На спине, плечах, груди, бицепсах — его ладони, его пальцы, едва с нажимом, но больше — с лаской.       Кровать под ними недовольно скрипнула, а Геральт словил себя на мысли, что не мог выучить вкус его губ, но он очень постарается запомнить его тело. Настолько досконально, что сможет вылепить идеально его фигуру с закрытыми глазами. Языком. Настолько сильно он хотел запомнить его. Оставить его запах в своем пульсе, его взгляд оттиском на своих ключицах, след от губ на шее.       Запечатлеть на себе.       Это было так странно — знать, что под тобой принц. Самый настоящий принц, будущий король, предводитель королевства. Геральту эта мысль не приносила ничего, кроме тяжести на плечах, и он навалился на него сильнее, рыкнув.       Лютик ойкнул, когда раздался треск ткани, и Геральт откинул полы разорванной белой рубахи, целуя открывшуюся кожу — шею, соски, напряженный живот и косые мышцы. Лютик под одеждой тоже сладким казался, что, конечно, было абсолютной неправдой.       Чужие пальцы зарылись в светлые волосы, поглаживая и массируя. Лютик знал, что ему нравилось, и каждый раз, когда он помогал ему мыться, массировал кожу головы, слыша, что Геральт едва не мурчал под этими касаниями. Сейчас он, казалось, совсем не обращал на все эти ласки никакого внимания. Так сильно он сконцентрирован на Лютике. На его теле. Ему хочется запомнить его.       Лютик только спешно пытался избавиться от остатков некогда рубашки, откидывая ее на пол.       Кожа Лютика, подернутая загаром от яркого солнца, кажется, что теплая именно по этой причине — нагретая солнцем.       Геральт уложил свои руки на его бедра, шумно выдыхая, чуть отстраняясь, и целуя ниже пупка, зубами подцепляя край штанов, но лишь дергая, ничего не предпринимая.       Лютик потянул его за волосы на себя и поцеловал. И потерся так плавно, изгибаясь всем телом, что Геральт не удержал рук и коснулся изгиба спины — он хотел выучить и это. Как прогибалась его спина в желании Лютика прижаться так тесно, как это было возможно. Геральт укусил за нижнюю губу и чуть оттянул. Геральт не умел быть нежным — все его движения были быстрыми и дергаными, рваными и грубыми, со страстью и желанием, но Лютик ловил его на его попытках быть нежным. Как он неспешно наклонялся к шее только целуя, не кусая и не присасываясь. Как проводил пальцами по прессу, и снова нагибался, целуя уже туда.       Геральт старался быть по-настоящему нежным, и его попытки нравились Лютику куда больше всех самых нежных девушек.       Это было куда лучше, приятнее, роднее. От Геральта даже пахло более знакомо и ближе, чем от кого-либо другого.       Лютик чуть поерзал и дотянулся до шеи Геральта, целуя, а потом обхватывая губами и посасывая. Он обхватил его бедра ногами, потираясь, ощущая, как Геральт тяжело и хрипло дышал. Его касания были быстрыми, но тут же сменялись на поглаживающие. Будто бы Геральт хотел его сожрать, разорвать на куски от своей страсти к нему, но искренне пытался держаться и быть нежным. Потому что таким он тоже хотел быть. Нежным.       Показать, что он так тоже умеет, что он хочет быть таким.       Лютик посмотрел ему в глаза и облизнулся. Глаза Геральта все такие же яркие, а у Лютика уже подернуты поволокой возбуждения. Мутные и неясные, будто пьяные.       Его руки спустились вниз, спешно пытаясь стянуть рубашку с Геральта, но разорвать, конечно, он не мог, а пальцам пуговицы все никак не поддавались, поэтому Геральт помог ему в его этой спешке. Пуговицы давались плохо, и одна отскочила на пол. Лютик сказал:       — Странно, что с моей удачей не мне в глаз.       Геральт издал тихий смешок и, когда это было возможно, стянул рубашку через голову. Лютик как завороженный провел пальцами по его коже. Он трогал его раньше, и знал твердость его мышц, но сейчас… сейчас это было совсем по-другому. Его кожа горячая, болезненно-горячая. Лютик провел ладонью от самых ключиц до полоски ремня. Опустил взгляд ниже. Штаны натянулись достаточно, чтобы скрыть такое было проблематично. На темной ткани проступило небольшое пятно, и Лютик облизнулся.       — Перевернись на спину, — попросил его Лютик, и Геральт лишь хмыкнул, послушавшись.       Лютик с восторгом залез на него, снова проведя руками по его телу. Он знал эти шрамы, и он обожал каждый. Знал о каждом, видел, как тот их получал, запоминал и любил. Он нагнулся, проведя языком по каждому, реже прерываясь на мягкие ласковые поцелуи. Геральт погладил его по спине, проскользнул к груди, сжимая соски и потирая между пальцами. Лютик каждый раз вздрагивал и шумно выдыхал, постанывая.       Геральт трогал его и оглаживал, иногда сжимал чересчур сильно, но Лютику это нравилось. Нравилась мысль, что на нем останутся синяки от Геральта.       Он спустился ниже, поцеловал линию пресса, проведя широко языком до дорожки волос, идущей от пупка, и спустился ниже, обхватывая губами то влажное пятно, проведя языком с нажимом, по головке, и Геральт рвано выдохнул, дернув бедрами вперед. Лютик поднял наглый взгляд, проведя языком еще и еще, дразня, потом поменял язык на руку, проходясь вниз и вверх, чуть нажимая, видя, как Геральт на него смотрел.       Он рыкнул и дернул за предплечье его на себя так резко, что Лютик взвизгнул, едва не повалившись на него. Геральт жадно впился губами в его шею и сжал одной ладонью ягодицу — сильно, до того, что синяк мог остаться. Наверное, даже останется.       Геральт сжимал, нагло мял, а потом шлепнул так, что Лютик сдавлено простонал, широко открыв глаза от неожиданности.       Геральт одним рывком снова перевернул его на спину и Лютик только уставился на него диким, застланным желанием взглядом. Теперь он видел, что и у Геральта взгляд помутнел. Делать все, лишь бы не думать о расставании. Трогать, гладить и сжимать. Шлепать и царапать. Запомнить его тело, сдержать свое желание оставить такие следы, которые бы вечно напоминали о нем. Но он держался.       Лютика потряхивало под ним до того, что покрывало под ним смялось в неясную субстанцию. Его пальцы — цепкие и длинные — спустились ниже, цепляясь за каемку штанов и, захватив линию нижнего белья, быстро и дергано пытаясь все это стащить. Геральт и с этим ему помогал, откидывая все на пол. Лютик опустил взгляд вниз, неотрывно пялясь.       Ладно, Лютик видел его голым и не один раз. Но не тогда, когда у Геральта стоял.       Он успел лишь сдавленно охнуть, когда Геральт наклонился к нему, целуя и сам рваными движениями стащил с него штаны. Только боязливо дернулся, когда ногу задел. Лютик прошептал:       — Все нормально, уже не болит.       Геральт поднял на него затуманенный взгляд и кивнул, снова целуя. Еще никогда его губы не были столь желанными. Припухшие и покрасневшие, влажные, со следом от зубов на нижней губе. Движения Геральта становились все более рваными и резкими. Он трогал, гладил и сжимал, ощущая в ответ то же самое — Лютик буквально лапал его, ощупывая мышцы, спускался ниже, вылизывая напряженную шею, слизывая проступивший пот и снова, снова стонал, откидывая голову назад, змеей извиваясь в его руках. Весь такой пластичный и грациозный, что от каждого своего взгляда вниз, на его тело, Геральта как прошибало.       Лютик был хорошо сложен, с красивым телом и гладкой светлой кожей. Геральт запомнил даже нахождение родинок. Каждой. Целовал каждую, а потом проводил путь языком — от одной к другой, рисуя созвездие. Их личное созвездие.       — Геральт… пожалуйста, — попросил Лютик, резко обняв за шею, прижимая к себе. Геральт рвано выдохнул в его шею, зажав кожу меж зубами. — Давай же.       Геральт прошептал сквозь зубы задушенное «блять».       Сделать это. Трахнуть его. Лютика. От этой мысли кружилась голова и становилось не по себе. На самом деле, этого он не представлял. Ни разу. Совсем.       Лютик для неловких поцелуев в шею, для смеха от щекотки из-за дыхания возле уха, для касаний.       Секс это ведь вполне естественно.       И он собирался сделать все по высшему разряду. И он совсем не удивлен, когда Лютик сказал:       — У меня есть… эээ... смазка. Были иногда некоторые проблемы. Иногда. Давно. Но там еще немного есть.       Геральт не задал лишних вопросов. Мало ли с какими девушками спал когда-то Лютик. Или не с девушками. Или даже и не спал.       Смазка все равно пришлась очень кстати. Небольшой стеклянный бутылек с деревянной пробкой.       Геральт залез обратно на кровать, устраиваясь меж чужих приглашающе разведенных ног. Он наклонился, поцеловав сгиб коленки, и невольно улыбнулся, услышав, как Лютик тихо хихикнул. Он поднял взгляд, смотря ему в глаза, и абсолютно точно не думал о том, что Лютик принц и у Геральта его заберут.       Сейчас Лютик это Лютик.       Его Лютик.       Тот парнишка с лютней, с балладами у костра и самой прекрасной улыбкой. Никакой он не принц. Он его.       Лютик укусил себя за костяшки, когда Геральт смазал пальцы, аккуратно отставил флакончик и прошелся всеми мокрыми в смазке пальцами меж ягодиц. Лютик едва не взвизгнул, хотя тот даже ничего и не вставил — от восторга. От вида Геральта меж собственных ног. От того, как он на него смотрел. Лютику хотелось ерзать и ерзать от ожидания, но Геральт лишь шлепнул его по бедру и цыкнул, как неугомонному ребенку. Погладил, помассировал, проверил, достаточно ли он расслаблен, и легким движением — абсолютно легким, без трудностей — проскользнул пальцем внутри. Охнул от удивления: так туго. Слишком туго.       Геральт вскинул брови, а после нагнулся к Лютику, целуя в приоткрытые заалевшие после поцелуев губы.       Лютик тесный и горячий. Для него. Только для него.       Геральт уткнулся лицом в его шею, шумно вдыхая солоноватый запах пота и его настоящий запах. Что-то лесное и свежее. Приятное. Едва уловимое. Так пахнет в лесу по утру, когда только раскрываешь глаза, и сознание еще не воспринимает запахи ярко. Так пах Лютик. Как утро в лесу, которые последнее время они встречали вместе. И Лютик, продрогший, жался к нему, чтобы согреться.       Геральт одернул себя. Все это потом. А сейчас Лютик, его горячее, мокрое от слюны и пота тело, дрожащее и чувствительное на каждое касание.       — Ммм, да, вот так, еще, — пробурчал неясно Лютик в макушку Геральта, бездумно дергая бедрами на встречу таким неспешным движениям. Геральт втиснул второй палец, и так и замер, прислушиваясь к Лютику — к порывистому вздоху, к сердцебиению, к тому, как шуршало покрывало под его телом. — Ох, Геральт…       Его всего пробрало от своего имени таким голосом. С хрипотцой, проникновенным, тягучим, таким, будто его можно было попробовать на вкус. У Геральта едва у самого ноги не разъезжались на кровати от ожидания и наслаждения, тело стремилось полностью расслабиться, грохнуться на Лютика и, пристроившись получше меж его крепких, горячих бедер, толкаться и толкаться, пока тот не заскулит.       Но Геральт был терпеливым по отношению к Лютику. Всегда.       Его движения становились более быстрыми постепенно — набирая темп, ощущая, как Лютик сбито дышал ему в шею, хватался руками за его спину и прижимал к себе ближе, всем своим телом притираясь о его. Его тело… ох, его тело. Такое теплое, гладкое и крепкое, с нежной упругой кожей, которую Геральту хотелось вылизать всю и полностью — что он, кажется, и сделал.       Такой хороший и правильный.       — Давай, еще, — прошептал Лютик ему на ухо, а после проведя языком по раковине и прикусив мочку уха. Геральта едва пробрало, и он, добавив смазки, медленно вставил и третий палец. Лютик весь был расслабленный под ним, такой готовый, чтобы принять его, отзывчивый. Тугой, узкий и жаркий. Мокрый от смазки.       Геральт снова задвигал пальцами медленнее, терпеливо ожидая, когда он станет чуть менее узким, и уткнулся лбом в его плечо, секундами позже кусая за него и проведя языком по следу от зубов.       Он был как зверь. Кусал и сжимал, а потом с лаской и любовью вылизывая и целуя место, на котором остался его след. Лютику нравилось и это.       Он что-то неразборчиво шептал, притираясь, брал руку Геральта в свою и укладывал на свое тело. Поза была неудобной, но раз Лютик хотел — Геральт давал ему это. Наглаживал его всего и ласкал, поднимаясь к соскам, потирая меж пальцев, а потом вбирая в рот, посасывая, водя языком и уже более ощутимо прикусывая, оттягивая совсем на немного, чтобы не болезненно.       — Геральт, — хрипло позвал его Лютик, сжав его член, и это было даже почти больно от такого напряженного возбуждения, но Геральт лишь рыкнул и толкнулся в ладонь, потираясь о кожу, не тронутую тяжелым трудом. Только струнами лютни. — Ну, давай же, пожалуйста, ты хочешь.       Хочет.       Конечно же он хочет. Так дико хочет, что он и думать о другом не мог. Только о том, как пошире разведет его ноги и толкнется. И забудется. Полностью. Совсем. Навсегда.       Геральт вынул пальцы и резко спустился ниже, целуя во внутреннюю сторону бедра, а после обхватывая губами, оставляя засос. Лютик шумно выдохнул, запустив пальцы в его волосы и зажмурился от укуса.       Он проделал то же самое с другим бедром, а потом приподнялся на локтях, поцеловал ниже пупка и коснулся головки, и еще ниже, до самого основания. Лютик полноценно заскулил и захныкал под ним, вцепившись болезненно в его волосы.       — Ну, Гер… — прервался на рваный выдох и продолжил, — давай-давай, не тормози, потом, все поцелуи потом…       Геральт усмехнулся и вскинул его за бедра, подтягивая ближе к себе. Лютик шумно выдохнул и поерзал, обняв ногами за талию, скрещивая щиколотки за его спиной. Геральт смазал свой член, снова провел мокрыми пальцами меж ягодиц и, помогая себе рукой, толкнулся. Лютик шумно вдохнул и откинулся на простыни, широко раскрыв глаза и вцепившийся одной рукой в покрывало, другой — в плечо Геральта. Он прошептал мокрыми губами:       — Боже…       — Нравится? — осторожно спросил Геральт, будучи сбитым с толку этим «боже», Какое-то не восторженное, но и не болезненное.       Вместо ответа Лютик уткнулся лбом в его плечо, когда Геральт наклонился к нему, и слабо качнулся бедрами к нему навстречу. Член толкнулся глубже, и Геральт сам зажмурился от того, как узко было. Слишком узко, до того, что он боялся, что кончит в следующую секунду. Ему надо было собрать всю свою волю в кулак, чтобы продержаться более-менее нормальное время.       Геральт уткнулся лбом в подушку над плечом Лютика, плавно двигаясь бедрами вперед и назад, даже не входя полностью — только до половины. Лютик тяжело дышал ему в плечо, иногда кусая почти болезненно от того, как Геральт входил глубже, застывая так и снова двигаясь бедрами.       Лютик прижался к нему всем телом и сдавленно постанывал, кусая в истерзанное плечо, будто бы в одно и то же место кусал, хотя Геральт мало на это реагировал. Точнее — совсем не реагировал.       Он плавно толкнулся, входя до основания, и Лютик под ним почти болезненно простонал, неприятно уперевшись пяткой вниз спины, сильнее обнимая.       — Нормально?       — Мг, — промычал Лютик в искусанное мокрое плечо Геральта, царапнув лопатку короткими ногтями.       Геральт был осторожным. Каждое его движение, каждое касание или поцелуй. Если и был в нем запас той самой нежности и терпения, то сейчас он медленно подходил к концу, потому что в голове было так темно и странно. Лютик такой весь теплый и узкий, такой горячий и влажный под ним. Его кожа, его тело, твердость мышц, подтянутость и упругость кожи.       Идеальный и теплый, так хорошо подходящий для его рук.       Только когда Лютик сам дернулся бедрами ему навстречу, тогда Геральт позволил себе начать искать нужный ритм. Лютик снова промычал в его плечо, обнял так сильно, что у Геральта заболели ребра, за которые он обнимал, и вжался всем телом.       — Да расслабься, не насилую же я тебя.       — Если бы насиловал, то я прямо так и вырубился.       Геральт только закатил глаза и чмокнул в мокрый лоб, к которому прилипали волосы. Он размеренно двигался меж чужих бедер, плавно и аккуратно, но глубоко, выходя буквально на несколько сантиметров и снова входя, давая Лютику больше времени привыкнуть. Кровать тихо скрипела под ними, но не критично.       Геральт расслабился всем телом, едва не придавливая Лютика собственным весом, но вовремя перенес вес на руки, зарываясь носом в волосы у висков и судорожно вдыхая.       Лютик охнул и откинул голову назад, открывая шею. Геральт чмокнул в адомово яблоко, а потом прошелся языком от подбородка к ключичной ямке, целуя.       Ладони Лютика огладили его плечи, лопатки, и спустились ниже, погладили по чуть выгнутой пояснице и улеглись на ягодицы, чуть нажимая, заставляя двинуться глубже.       Геральт выдохнул ему в плечо и снова толкнулся — на этот раз увереннее. Лютик будто пытался контролировать темп — нажимая ладонями, чтобы толчки были глубже, до основания. Геральт слушался.       Он не знал, как долго он терпел, и как ему вообще хватило этого самого терпения, но в один момент он, наконец, потерял и себя, и свои мысли — остались собственные чувства и Лютик под ним. Горячий и мокрый, доступный и наконец-то расслабившийся.       Геральт вдавил его в матрас до того, что Лютику дышать становилось сложнее, но тот лишь укусил его за плечо.       Геральт ускорился в движениях, переходя на краткие ритмичные толчки, до основания. Кровать заскрипела громче, смешиваясь со звуком от шлепков, влажного хлюпанья и охами-вдохами-Геральт-господи-да-давай-еще.       Геральт рыкнул около уха и резко выпрямился, толкнувшись так сильно, что Лютик едва не ударился макушкой о спинку кровати. Он закинул одну руку назад, упираясь ей в спинку, чтобы не соскальзывать и посмотрел Геральту в глаза. Тот вскинул его за бедра повыше и задрал его ноги так, что его собственное лицо находилось меж его голеней, и снова толкнулся — глубоко и сильнее. Лютик едва не взвизгнул и откинул голову назад, зажмурившийся. Геральт сделал еще несколько таких движений, и Лютику едва плохо не стало от интенсивности ощущений.       Геральт оперся на руки по обе стороны от Лютика, сменяя на более мелкие движения, стараясь следить за каждой эмоцией Лютика.       Он был красив, да, но Геральт не думал о том, что во время подобного он будет настолько хорош. Его мимика, его губы, его взгляд в те разы, когда он смотрел на него, а в следующую секунду забывался, откидывая голову назад. Одна нога соскользнула с его плеча, и Лютик спешно обхватил ей за талию. Геральт огладил внутреннюю сторону бедра, мысленно оценивая растяжку Лютика. Очень такую хорошую растяжку — хоть на шпагат его усаживай, судя по всему. Мысль Геральту, конечно, показалась интересной, но не настолько, чтобы воплощать ее в жизнь.       По крайней мере не сейчас.       Лютик даже сейчас был слишком активным — ерзал, дергался, цеплялся руками то за сбитое покрывало, то за плечи Геральта, то за спинку кровати. Геральт не мог глаз от него отвести. От того, как красиво свет свечей падал на его влажную разгоряченную кожу, делая ее едва не глянцевой. Такой Лютик — взъерошенный и мокрый — отчего-то был в разы привлекательнее, будто что-то животное в нем.       Он думал о том, какой он невероятный.       Лютик потянулся к нему ладонями, поглаживая по лицу и прошептал:       — Ты такой красивый.       Геральт шумно выдохнул, едва не остановившись. Он… не ожидал подобного. Таким голосом, с таким взглядом. Хотелось ответить чем-то, но вместо этого он поцеловал его в запястье — в эту нежную, молочно-белую кожу с тонкими переплетениями синих вен под ней — и снова наклонился к нему, сминая в объятьях.       Он нашел его губы, обхватывая нижнюю, целуя, и Лютик ответил ему — с жаром и страстью, зарываясь дрожащими от возбуждения пальцами в его волосы, притягивая к себе и удерживая. Геральт мало о чем думал, только о его губах и глазах. Его взгляде. Его касаниях.       Лютик, кажется, сам не заметил, как кончил от руки на своем члене — только вздрогнул всем телом, тихо простонал и продолжил целовать. Геральт не отстранился, только сам медленно вышел, обхватил свой член рукой и, не отрываясь от его губ, кончил минутой позже, на чужой живот и бедра, протяжно простонав в губы.       Лютик медленно отстранился от него, погладив ладонью по щеке. Геральт усмехнулся, чмокнул лоб и перевернулся на спину, устало выдохнув. Лютик вскочил с кровати и вернулся, кажется, через два мига, вытерев с живота сперму.       Геральт потянул его на себя, поцеловал в голое плечо и рухнул головой на его колени. Лютик был сейчас такой теплый, даже горячий. Он улыбнулся ему, погладил по волосам и, подложив под спину подушку, посмотрел в глаза.       Кожа у обоих блестела в свете свечей, красиво лоснилась, будто переливаясь теплым оттенком свежего меда. На вид сладкая, и Геральту казалось, что кожа у Лютика и вправду такая. Сладкая. Конечно же это было не так, но ассоциация так плотно въелась ему в голову, что теперь абсолютно точно не хотела ее покидать.       Он прикрыл глаза, ощущая, как теплые пальцы поглаживали его по голове, а другая рука касалась плеча, бицепсов, грудной клетки, пресса, оглаживая. Геральту было так спокойно в этот момент — пока он лежал на его теплых бедрах, не думая ни о чем, слушая его дыхание и свой ритм сердца.       Руки, казалось, такие заученные, трогали и гладили, успокаивались. Ласкали, дарили такую уже привычную для Геральта нежность.       Он медленно открыл глаза, смотря на Лютика. Геральт посмотрел ему в глаза и тот ему улыбнулся, пропустив волосы сквозь пальцы, массируя кожу головы.       — О чем ты думаешь? — внезапно спросил Лютик. — Ты так улыбался… будто думал о чем-то очень приятном.       Геральт прикрыл глаза и усмехнулся, поерзал, поменяв положение и потянувшись к кувшину с водой. Сделал два больших глотка и едва успел поставить его на место, ничего не пролив, как Лютик подлез ему под руку. Геральт улыбнулся ему, потрепал по голове и откинулся на подушки, упираясь взглядом в потолок. Лютик опять рядом поерзал и, закинув на его талию ногу, улегся на его плечо, снова поглаживая одной рукой — от шеи до самого живота.       — А ты о чем? Взгляд стеклянный, — спросил внезапно Геральт, поглаживая по плечу. Кожа у него такая гладкая-гладкая, что совсем убирать от него рук ему не хотелось.       — Ни о чем.       — Хотя бы сейчас мне не ври.       Лютик тяжело выдохнул и, поцеловав шрам на груди, приподнялся на одном локте, смотря в глаза. Он провел пальцем по линии скулы, по губам. Он тихо спросил, шепотом:       — Ты ведь будешь по мне скучать?       Геральт тяжело выдохнул и снова уставился в потолок. Потрепал по плечу, сменил на поглаживание. Молчал. Долго молчал. Но все-таки сказал:       — Не задавай глупых вопросов.       — Я просто не уверен.       — До сих пор?       — Мг.       Геральт не ответил. Спрашивать что-то настолько наивное, Боже.       Нет, не буду скучать. Я буду тосковать по тебе, ненавидеть тот день, ненавидеть себя и свои чувства. Буду искать утешения в сотне людей, в литрах выпивки, в собственном одиночестве, но так и не найду его.       Ведь оно в тебе.       А ты не мой, и никогда им не был.       Геральт не хотел об этом думать.       — Давай сделаем вид, что это не про нас? Ну, кто знает, как все выйдет. Будем переходить из одного города в другой. Никто не узнает. Никто не найдет. Я не пойду сам сдаваться, ты это и так знаешь. А так… будь что будет. У нас есть время. Не знаю, сколько, но есть.       Геральт повернул голову к нему, посмотрев так снисходительно, с такой теплотой, усталостью и пониманием, что Лютик внезапно весь заулыбался и засиял, проведя невесомо пальцем по линии челюсти.       Он потянулся к нему, чмокнув в приоткрытые губы и, отдалившись ровно на сантиметр, сказал:       — Как скажете, ваше высочество.       Лютик цыкнул и закатил глаза.       «Не называй меня так» — хотел он так сказать, но не сказал. Потому что, в общем-то, слышать от него это было приятно. Лютику понравилось.       Он снова прижался щекой к его плечу, смотря на рядом горящую свечу.

***

      Трудно было делать вид, что все в порядке. Что это не про них. Лютик боялся каждого шороха и с каким-то тихим ужасом отсчитывал дни, когда Геральт уходил по своей работе. Пятый день, шестой, седьмой. Иногда две недели. Слишком много.       Лютик ненавидел это. Он ощущал себя таким обессиленным, таким загнанным и глупым. Ему хотелось закатывать истерики, топать ногами и хлопать дверями. Потому что у них и так мало времени, почему он уходил? Но, конечно, он глубоко вдыхал и говорил себе: это работа. Им нужны деньги. А большая часть денег, конечно, приходила с работы Геральта, а не с бренчания Лютика в тавернах. Он зарабатывал себе на еду, и даже на комнату, но этого было бы недостаточно на них двоих. Помимо прочего, без Геральта рядом Лютик с крайней неохотой таскался один в таверну.       Паранойя, чтоб ее.       Геральт понимал, что особенно сильно факт их возможного расставания отразился именно на Лютике. Это было заметно.       Когда он возвращался, и Лютик тащил его в ванную, помогая отмыться. Его движения и касания. Казались, они были нервными и дергаными.       От Лютика несло каким-то сквозным отчаянием, и Геральт совсем не знал, что ему с этим делать. В один момент он даже допустил для себя мысль о том, чтобы это побыстрее кончилось. Его нашли, забрали и все.       Нет, не потому, что Лютик ему надоел — ни в коем случае. Просто Геральт искренне верил, что Лютик легко перенесет это расставание. Потоскует денек-другой, и заживет снова своей королевской жизнью.       Правда, мысль успела проскочить только один раз, потому что к вечеру Геральт вернулся и посмотрел Лютику в глаза. Нет, глупостью было бы считать, что эти глаза не будут по нему скучать. Лютик смотрел на него как на свой смысл вставать по утрам. Он скучал по нему даже тогда, когда он уходил, чтобы выловить монстра или очередную тварь.       Даже в такие моменты он скучал. Зная, что Геральт вернется.       В тот вечер Лютик, отмывая его спину, внезапно обнял за шею, прижался к мокрой спине, намочив свою рубашку, и простоял так долгое-долгое время. Просто обнимал. Тяжело выдохнул ему в плечо и сказал:       — Мне так тебя не хватает. Тебя так мало, очень мало…       Тоска в его голосе, которая скрывала настоящую боль за ней.       Геральт иногда пытался его брать с собой. Тогда, когда был уверен, что его оппонент недостаточно опасен и Геральт сможет следить и за собой, и за Лютиком. И тогда Лютик снова был самым счастливым. Даже когда ему перепало, и он пролежал несколько дней, не вставая с кровати, с рваной раной на боку, медленно затягивающейся, и жаром, он все равно был самым счастливым.       Был счастлив, держа его за руку. Был счастлив, истекая кровью. Был счастлив, когда Геральт менял ему повязки и окровавленные простыни. Был счастлив, казалось, даже когда видел, как на него смотрел Геральт, осознавая, что это он его не сберег. Был счастлив, и брал его за руку, и говорил:       — Вообще не болит. Совсем.       И улыбался.       Геральт ненавидел себя за то, что научил его быть счастливым даже на смертном одре, лишь бы рядом с ним. Ему казалось, что он сделал что-то ужасное с ним.       Да, он и взаправду сделал.       Влюбил в себя.       Лютик, на самом деле, просто понимал, что неважно, насколько ему больно от ран, неважно, насколько сильно холод колет его руки или как сильно дрожат ноги от усталости. Ведь это совсем не больно по сравнению с тем, как ему будет без Геральта. Поэтому он всегда находил в себе силы, чтобы стоять на своих ногах и улыбаться. Даже если больно до слез, до галлюцинаций, до дрожащих внутренностей.       Он знал, что это совсем не больно.       И они оба знали, что их отношения превращались в больную, одержимую привязанность. Будто бы не могли дышать без друг друга, они хотели быть ближе, теснее, громче. Видеть, чувствовать, дышать друг другом. Обожать. Раздражать. Целовать. Кусать.       Что угодно.       Но им и это нравилось.       Пока они были друг с другом — им нравилось.       Не нравилось им только думать, что рано или поздно это кончится. Иногда, когда Лютик замечал на лице Геральта то самое выражение я-снова-думаю-о-том-что-тебя-у-меня-заберут, Лютик мог начать вслух рассуждать о том, что должен сделать принц, чтобы от него отказались.       Вариантов, по-настоящему рабочих вариантов, было катастрофически мало.       В любом случае, они просто пытались об этом не думать. Да, Лютик буквально от него не отходил, едва ли за руку не обнимал, чтобы уж наверняка по случайности не отвлечься и не потерять его из вида, но в общем…       В общем, они оба понимали, что это бесполезно.       Как бы много времени они не проводили — этого все равно было недостаточно. Им все равно будет больно.       — А вдруг они реально забыли? — Лютик прополоскал рот каким-то отваром для свежести дыхания и сплюнул, вытирая губы. Он все еще пытался убедить их двоих, что их это не касается.       Геральт не ответил, натирая лезвие меча.       — Ну или забили. Знаешь, родили еще одного пацана. Это не так уж и сложно. Родить ребенка.       Геральт выдохнул и покачал головой. Неважно, что ты говоришь себе каждое утро, если ночью находишь себя вжатым лицом в подушку, чтобы не орать в голос о том, как тебя заебала мысль их будущего. Отсутствующего будущего.       Геральт понимал, что всем этим они усугубляли. Усугубляли свои нервы и собственные отношения. Нервные и напряженные, слишком жадные друг до друга, они становилось фанатиками собственного дыхания и взглядов.       Поэтому Геральт хотел, чтобы это кончилось быстрее. Чтобы они не дошли до полного сумасбродства, пока не сошли с ума.       Потому что Геральт, кажется, уже делал это. Начинал сходить с ума.       От мысли, что Лютик все еще не его, не для него, что он будет для другой. Другого. Других. Не для него.       — Знаешь, что мне говорила моя мать?       Лютик сел к нему на кровать и буквально отобрал меч из его рук, откладывая его и садясь к тому на колени, обняв за шею.       — Что мой брак ни о чем не говорит. Женись, говорила она, а потом трахайся с кем хочешь. Так что, даже если меня найдут, то мы сможем…       — Не сможем, — перебил его Геральт.       Лютик вскинул бровь, смотря в глаза.       Геральт тяжело выдохнул. Больше всего он боялся, что Лютика заберут. И с полной беззащитностью он принимал факт того, что его самый сильный страх их спасение.       Он ненавидел это. И себя ненавидел. Все ненавидел.       Только Лютика одного любил.       — Я ведьмак. Я постоянно везде и нигде. Как часто я смогу быть там, где ты будешь править? Раз в два года? В пять лет?       — Ну… ты мог бы. Ладно, забудь, — он выдохнул и покачал головой. Лютик хотел сказать «оставить ведьмачество», но это же тупо. Геральт бы не стал этого делать. Оставлять жизни миллионов людей ради Лютика и их тайного секса. Это же тупо. Лютик в жизни бы не поставил свою жизнь выше жизней других.       Геральт выдохнул и упал головой вперед, утыкаясь лбом в его плечо.       — Я буду чертовски скучать.       Им надо было признаться хотя бы себе, что это неизбежно.       Поэтому Лютик, тяжело выдохнув, сказал:       — Приезжай ко мне хотя бы иногда.       И поцеловал в макушку, прижавшись к ней щекой, пропуская пряди сквозь пальцы.       Это неизбежно. Это случится. Они признались.       Легче от этого никому, разумеется, не стало.       И не станет.

***

      Это произошло одним утром. Ранним, когда солнце только встало, когда ветер еще холодный, а на траве лениво поблескивала под лучами солнца роса.       В постоялом дворе тишина. Ни скрипа половиц, ни голоса. Только шум шагов уставшего Геральта. Только запах крови, идущий от него удушающим шлейфом смерти.       Только скрип, когда он открыл дверь в комнату.       И тишина.       Немая мертвая тишина.       Ни пораженного выдоха, ни вздоха. Ничего.       Геральт лишь молча закрыл за собой дверь, снял броню и отложил мечи. И, не помывшись, улегся в кровать, в которой еще пахло телом Лютика.       По крайней мере, он успел выучить его тело. По крайней мере.       На полу лежала лютня, немного треснутая и с порванной струной. На кровати, в углу, сумка с высыпанными черновиками. В комнате Лютика не было.       И больше никогда не будет.       Геральт просто закрыл глаза. И пролежал вот так, с закрытыми глазами, не засыпая, до позднего вечера.       Просто не находил сил, чтобы встать. Слишком долго окончательно привыкал к мысли, что Лютик не его.       И никогда им не был.