Часть 2
6 марта 2020 г., 17:32
Просто ты меня больше не защищаешь. Вероятно, ты то же самое ощущаешь, Где-то в самой чертовой глубине – Хотя дай тебе Бог, чтоб не. Полозкова.
Лютик не вспомнил бы свое состояние, когда через многие-многие дни его притащили обратно. Они были слишком далеко. И все это время с него не спускали глаз. Рыцарь, казалось, поглядывал в окошко каждые два часа, а рядом сидящая чародейка, к слову, совсем на него не смотрела. У Лютика только невольно пальцы дергались в желании наиграть пару аккордов. С тоской он осознал, что в голове не было ни ритма, ни такта, ни слов. Ни даже одной строчки. Совсем ничего. Только одна мысль: «а как там Геральт? А как отреагировал? Ему же не будет больно? Пускай только скучать будет — ну так, и иногда, из вежливости, чтобы не больно совсем». В любом случае, они знали, что это бы случилось. Рано или поздно. Так или иначе. Нет смысла бежать от правды. И тем более нет смысла бежать от ищеек, которые узнали запах и теперь не сходят со следов. Глупый. Он глупый. За все время с ним разговаривали лишь единожды. Эта чародейка, девушка, с пустым взглядом и скучающим лицом, она сказала: — Я тебя понимаю. Я бы тоже сбежала. Лютик посмотрел на нее. Скорее всего благодаря ей они смогли все-таки найти его. — Почему ты тогда помогла им? Она выдохнула и пожала плечами, откинувшись на спинку небольшого диванчика в карете. Вытянула ноги, посмотрела на носы новехоньких сапог. Такие чистые, будто бы они никогда и не использовались для того, чтобы в них ходили. — Не помогла я, помог бы кто-то другой. А деньги есть деньги, — она помолчала с секунду и сказала: — У тебя там, в твоих мыслях, воняет деревом, кровью, лошадью, потом и луком. И тебе нравилось это? Такая жизнь? Лютик прикрыл глаза и посмотрел на свои руки. Он сказал: — Представить себе не можешь, как сильно. — Это был человек? — Мг. Насколько это возможно. — Ты любил его. Лютик не ответил. я любил его больше жизни. — Это пройдет. Такое всегда проходит. Через год, два или больше. Даже если будет казаться, что через пять лет все еще плохо, значит, надо подождать еще немного. — И так прождать всю жизнь, — прошептал Лютик, — ожидая лучшего. Она пожала плечами: — Я живу так всю жизнь. Иногда надежда лучшее, что у тебя есть. Лучшее, что ты можешь сделать — это надеяться. Лютик резко сжал руки в кулак, смотря, как белеют костяшки. Как он там, Геральт? Лютик надеялся, что ему совсем не больно. Или, по крайней мере, не так, как Лютику. Потом он выслушал достаточно: от родителей. Никаких криков и ругани. Обвинения, упреки, этот низкий голос, который даже не в воздухе — он будто полз по полу, окутывал ноги и поэтому Лютик ощущал себя пригвожденным к полу. Он все еще смотрел на свои руки. Вспомнил то, как он укладывал эти руки на его напряженные плечи, как эти пальцы зарывались в его волосы. Его тело все еще хранило это. Память о нем. О его теле. Ренфри, как только увидела его, обняла. Кажется, даже заплакала. Лютик пытался собрать мысли в кучу, сказать хоть что-то, но он просто смотрел на свои руки. Руки, которые, наверное, что-то помнили. Мышечная память. Та самая память, из-за которой он обнял Ренфри в ответ и ощутил какое-то отторжение. Он привык, что при объятиях под руками находятся напряженные жесткие мышцы. Спина у Ренфри худая до того, что прощупывались позвонки. Совсем не Геральт. Первые два месяца он даже не просил о новой лютне. Казалось, он совсем ни о чем не просил. Сидел у себя в комнате, смотрел в окно, наблюдая, как порывы ветра треплят кроны деревьев, и думал. О Геральте. Брал каждое воспоминание и долго ворочал его под разными углами. Вспоминал, рассматривал, думал о том, как бы все могло быть. Что они упустили или забыли. К нему приходила Ренфри, но совсем ничего не говорила. Смотрела на него, иногда приносила еду и силой впихивая в него. Приходила его мать. Что-то спрашивала, но Лютик просто продолжал смотреть в окно, на ветер и деревья. Единожды он вышел, просто чтобы убедиться, что ноги его еще держат. Какой-то придворный рыцарь якобы незаметно таскался за ним. Он вернулся в свою комнату. Вечером пришла его мать. Снова что-то ему говорила, Лютик слушал вполуха. Все смотря в окно, он сказал: — Расслабьтесь, я больше не сбегу. Мне больше нет смысла сбегать. Это было единственное, что он ей сказал за те месяцы. Единственное, что он сказал кому-то в принципе. Так продлилось три месяца. Он просто молчал, сидел и смотрел в окно. Это для других он ничего не делал. На самом деле Лютик просто с особой любовью вспоминал каждый их момент, и каждым любовался, рассматривал, узнавал новые его грани, искал новый смысл уже выученных слов. Через три месяца и две недели, одним утром, он спокойно вышел из комнаты. Пошел в сад и поговорил с садовником. Как ни в чем не бывало начал разговаривать с ошарашенной Ренфри. Просто тогда он уже, наконец, выучил их историю с Геральтом наизусть. Узнал все новое, извлек все самые тайные смыслы слов Геральта, нашел скрытую его заботу еще до того, как они стали действительно близки. Поэтому теперь, расписав в своей голове их историю от а до я, он мог спокойно продолжать жить, как жил. Наверное, этого бы для него хотел Геральт. Чтобы он просто жил так, как жил всегда. И этого для Геральта хотел Лютик. Нормальной жизни. И он верил, что Геральт тоже, наверное, живет так, как жил всегда. Без него. Они ведь так большую часть жизни — друг без друга. Так что, в соотношении времени, они совсем ничего не потеряли. Шли месяцы. Мать все равно была напряжена, потому что Лютик так и не попросил новую лютню, а когда она сама ему ее принесла, она ни разу не видела, чтобы Лютик на ней играл. Ни разу. Она всегда относилась к его увлечению как и к любому другому хобби. Есть и есть. Не плохо и не хорошо. Пусть развлекается. Но сейчас, спустя полгода тишины, когда она ни разу не услышала его пения в стенах замка, в саду, она начала волноваться. Она спросила у него за ужином: — Тебе не понравилась лютня? С ней что-то не так? Ее делал один из лучших мастеров. Лютик уставился в свою тарелку, пережевывая кусок остывшего мяса. Так уж вышло, что столовая и кухня в замках находятся так далеко друг от друга, что пока еду несут, она успевала остыть. Конечно, придумали кучу всяких штук — крышки, соусы, но еда все равно, в конце концов, начинала стремительно остывать, когда ее начинали есть, лишая ее железного панциря, хранившего в себе тепло. Он сказал: — Хорошая лютня. Он не знал, какая там лютня. Чтобы узнать это, надо сыграть хотя бы несколько аккордов. Он ее даже не трогал. Ни разу. — Так в чем проблема? Ты совсем не поешь… Лютик пожал плечами, разрезая свинину этим серебряным небольшим аккуратным ножиком. Он сказал: — Мне не о чем петь. И он был прав. Петь больше было не о чем. Свое вдохновение он уже рассмотрел с разных сторон в голове, он его вылепил и заучил, и возвращался к нему, чтобы заново рассмотреть, но петь об этом уже совсем не хотелось. Он не хотел обнажать что-то настолько дорогое его сердцу. — А старые? Твои старые песни? Мы слышали много твоих баллад! — Мг. О таком больше не поют. Плохие оправдания ничуть не хуже любого другого оправдания. Лютик даже не старался, чтобы красиво соврать. Он в принципе не старался. Если он будет королем, то какой смысл во всех этих песнях? Песней королевства не спасешь, от голода не избавишь. Он уже свыкся с мыслью, что все, что было с ним все те месяцы рядом с Геральтом — это как бы не о нем. Долгий затяжной сон. Баллада. Сказка. Что угодно. Это не о нем. Через год Ренфри спросила у него, плетя венок из садовых цветов: — Ты влюблен, да? В него. В того ведьмака. Лютик замер, уставившись на цветы в ее руках. Он медленно моргнул. Она ведь даже не сказала «был» влюблен. Она прекрасно понимала, что он до сих пор влюблен, так что не было смысла в прошлом времени. Ведь ничего не прошло. — Твои родители волновались по поводу этого. О ведьмаке. Они волновались, но вы… вы хорошо ладили, так? — Хорошо, — кивнул Лютик, сжимая челюсти так, что он только секундами позже осознал, что скрипел зубами, поэтому быстро себя одернул. — Ты так никогда это не отпустишь. Если будешь постоянно об этом думать, — она покачала головой и встала, небрежно уложив венок на его голову. Лютик моргнул. — Я же вижу. Ты всегда о нем думаешь. Об этом ведьмаке. Неужели у тебя все еще нет об этом баллады? О пережитом. — Я не хочу больше петь. И играть не хочу. Это тупо. — Это не тупо. Может, оно сможет помочь тебе немного разобраться в этом. Отпустить хоть самую малость. Лютик не ответил, глядя на кусты цветов. Через неделю он действительно написал балладу. И сыграл её Ренфри. В конце она сказала: — Я никогда не слышала у тебя такого голоса. — Какого? — Слишком живого. Голос Лютика — в нем была сокрыта истинная печаль, и это то, почему от этой песни хотелось расплакаться даже Ренфри. Хотя она совсем не была уверена, что любила хоть кого-то. Через полгода в их краях разбушевался монстр, и Лютик весь встрепенулся, узнав, что его отец хочет нанять ведьмака. Он знал, когда он придет, и он ждал этого дня с замиранием сердца. Все те несколько дней он был воодушевленный, улыбался больше обычного и, казалось, едва не кричал от восторга. В тот день, в тот самый день, когда в их дворец пришел ведьмак, он тут же побежал со всех ног туда, в зал, где они были. И каково же было его разочарование, когда там стоял высокий черноволосый очень сердитый мужчина. Геральт, может, тоже выглядел сердито, но на самом деле в его глазах все равно была легкая усталость и такая уже выученная Лютиком снисходительность. Его отец и этот ведьмак — они посмотрели на него. Его отец спросил: — Юлиан? Что-то случилось? Лютик моргнул, все еще глядя на этого ведьмака, как на свое главное разочарование. Он покачал головой, как-то отбрехался и поплелся назад, в свою комнату. После такого воодушевления разочарование, казалось, было тяжелее в разы. Он все слепо ждал, что Геральт придет хоть раз сюда, в его края. Но никто ничего не говорил о Белом волке, а новоприбывший ведьмак оказался совсем не Геральтом. Лютик ощущал себя отвратительно. Тот день он снова провел лицом в подушку, все еще ненавидя себя и свое тупое желание убежать. Тогда он бы не встретил Геральта. Не узнал о нем. Тогда, может быть, он был бы счастлив. Настолько, насколько это было бы возможно. Но сейчас, по истечении такого срока, он все еще бредил им, Геральтом. Думал о нем и тосковал, с ужасом и страхом находя в своей голове эту, прикрытую нежеланием о ней думать, мысль, что Геральт действительно совсем о нем не скучает. Давно забыл. И совсем ему не интересно, как он там — маленький принц поживает в этом огромном, таком холодном, все еще неприветливом замке. Его ваше высочество. Его принц. Не его. Лютик не его. И Лютик ненавидел эту мысль. Через месяц он узнал, что его мать беременна. Он подумал о том, что если родится мальчик, то все-таки сбежит. Не так сложно найти Геральта, когда о нем знает каждый пьяница. Даже если Геральту на него все равно, даже если у него там своя новая вечная любовь, он останется с ним. Ему все равно. Он не хочет сходить с ума, а без Геральта, казалось, было именно так. Будто бы реальность, нормальная реальность, переставала существовать. Было только странное, щемящее безумство, давящее на виски. Время шло и ничего не происходило. Он все слепо ждал, когда услышит, что в их город забрел Белый волк, но нет — ничего. Совсем. Лютик хотел скулить, но продолжал быть самым обычным. Таким, как всегда. Думал, что это поможет ему чувствовать себя лучше. Что так он себя обманет и все станет нормально. Не становилось. Кстати, родился мальчик. И в тот же день Лютик стал думать о том, как бы ему сбежать на хрен отсюда. За ним все еще следил этот рыцарь, и Лютик думал, что ночью-то у него получится. Но когда он встал ночью, чтобы просто проверить замок на наличие стражи, издали раздался скрежет доспехов. Чудесно. Отлично. Блять, отлично. Они все еще не оставляют его в покое, хотя нет реальной необходимости в нахождении его здесь. Вот вам еще один принц. Вот ему голову и ебите — хотел бы он так сказать, очень сильно хотел бы он так сказать, но сдерживался. И продолжал думать, как ему сбежать. Он просыпался с этой мыслью и засыпал с ней же. Не выпускал ее из головы и все прикидывал варианты. Теперь он точно был уверен в том, что сошел с ума. Ничего нового. Такое бывает. Люди сходят с ума. Теряют здравый рассудок и начинают следовать своим навязчивым идеям. То, чем, в принципе, Лютик как раз и занимался. Но не то чтобы его это пугало по-настоящему. Одним утром он снова ходил по замку в надежде найти то место, где можно будет скрыться незаметно. Он готов был прыгать с окна! На все готов был, лишь бы убежать. Он оглядывался по сторонам, заглядывал чуть ли не в каждый угол, а потом замер. Знакомые ноты голоса врезались сначала в уши, а потом — в сердце. Болезненно-болезненно, как рифленое лезвие. И прошло насквозь, там так и застряв, как заноза. Лютик моргнул, заметив, что не дышал в ожидании снова похожего звука. Но вместо него раздался голос его отца. Он выпрямился и медленно, придерживаясь за стену, пошел на звук голоса. Голоса, который он знал наизусть. Разные его интонации, разную громкость и звучание. Голос, который снился ему ночами, и который звал его в бессонные часы из самой темноты. В те моменты, когда Лютик сходил с ума. Снова раздались знакомые ноты. Лютик застыл, лезвие в сердце будто бы кто-то развернул на девяносто градусов, и сердце так неприятно-болезненно сжалось. Ладони вспотели, и голова закружилась. Сердце ударилось о глотку. То самое сердце, с куском рифленого лезвия в нем — оно оказалось живым. Слишком живым для того, во что воткнули тонкий и острый предмет. Колени задрожали и, судорожно вдохнув, он снова пошел вперед, все еще держась за стену, все еще стараясь дышать и думать, но это было так сложно. Возможно, это его бред. Тот самый бред, который искал его ночами и все-таки находил эхом отдающийся от стен коридоров. Ему казалось, он сошел с ума. А значит, он не сможет править. А значит, его отпустят. И он будет с Геральтом. Сумасшедший, но рядом. Даже если он совсем ему не будет нужен, он останется. Он глубоко вдохнул, когда открыл дверь, и в этот момент, казалось, он перестал не то что дышать, а даже думать и сердце перестало биться. Его взгляд, полный ледяной воды, его глаза — давно опустевшие и холодные — они уставились на Геральта. Даже если это фантазия, даже если мираж или фантасмагория. Это было великолепно. Эта иллюзия, этот бред или реальность — оно было прекрасно. Геральт, который повернулся к нему, и что-то абсолютно нечитамое отразилось в его глазах. Такого взгляда на себе он ни разу не видел. И от этого все его внутренности выкрутились и сердце снова заболело. Намного сильнее. Он подумал, что ему сложно было стоять. Лютик глубоко вдохнул и спросил у отца: — У нас что, новые монстры? Он пытался казаться обычным, чтобы отец ничего не понял. Чтобы не осознал, что это с ним Лютик путешествовал, чтобы не взял Лютика за шкирку, закрыв в комнате, а Геральта не вытурил отсюда целой толпой рыцарей. — Есть небольшая проблема, Юлиан, пожалуйста, дай нам договорить. Лютик кивнул и снова кинул взгляд на Геральта. Господи, какой он красивый! Такой все еще высокий, широкоплечий, сильный. Морщинки легкие на лице заученные, взгляд глубокий и серьезный. И все еще — Лютик видел в нем покровительство, снисходительность и тепло. Он прикрыл дверь и привалился рядом к стене, потерев лицо руками. Сердце колотилось как бешеное, перекрывая своим шумом тихий разговор его отца с Геральтом. Руки побледнели и дрожали. Колени, казалось, под кожей трясло, поэтому он с трудом стоял на месте. Его мутило, перед глазами летали мушки, и он с большим трудом удерживал себя от желания сорваться, наплевать на все и кинуться к нему в объятья. Нет, ничего Геральт не забыл — ни свои чувства, ни Лютика. Ему хватило одного лишь взгляда, чтобы понять, что ничего не кончено. Его взгляд. Только по нему Лютик все прочитал, все понял и осознал. И не захотелось от этой жизни ничего — лишь бы снова ощутить тепло его тела, твердость мышц, жар его дыхания и увидеть на себе тот мутный взгляд. Ради этого момента он готов был снова промучиться неопределенную вечность, измучиться, известись, перехотеть жить, лишь бы вновь увидеть его взгляд на себе. Такой взгляд. С трудом приведя дыхание и ритм сердца в норму, он кое-как отпрянул от стены. Руки все еще тряслись и ноги казались мягкими. Рядом никого из рыцарей не было. Рядом вообще никого не было. Только Геральт. Геральт. Его тело, его запах, его тепло. Они говорили с его отцом слишком долго, но ритм сердца у Лютика так и не успел успокоиться. Руки дрожали и были бледными до того, что можно было увидеть каждую синеватую вену под кожей. Ноги его не держали, поэтому ему приходилось постоянно за что-то держаться. И, наконец, он совсем забыл, как дышать и как удерживать свой вес, когда дверь с тихим скрипом открылась. Он увидел Геральта. Геральта, который посмотрел на него, закрывая дверь. Высокий красивый Геральт, чье тело Лютик выучил наизусть, и мог изобразить каждую мышцу, каждый изгиб и впадинку. Они смотрели друг другу в глаза и, казалось, не дышали оба. Только когда Лютик сделал первый к нему шаг, ощущая, как подкашиваются ноги, как холодеет спина, как шум сердца затмевает любые звуки. Когда его ноги едва не подкосились, тогда Геральт сам рванул к нему, сжимая в своих руках. Лютик пораженно выдохнул, совсем позабыв силу его рук, когда он обнимал. — Геральт, — шумно выдохнул он, тянясь к нему руками и обнимая за шею. — Лютик… Его голос. Его имя сказанное голосом Геральта. Лютику казалось, что он хотел разрыдаться, но с ужасом обнаружил, что сил у него хватало только на то, чтобы обнимать его. Даже на то, чтобы стоять их не было, и он, казалось, просто висел на его шее, прижатый к телу. Теплому и сильному, с твердыми напряженными мышцами. В зале, в котором был Геральт с отцом, послышался шорох, и Лютик испуганно отшатнулся от него, заприметив, что Геральт совсем не хотел размыкать объятья. — Лютик? — спросил он с тревогой в голосе. И, о, Господи, как он на него смотрел! Он никогда так на него не смотрел. Взгляд, полный отчаяния, перемешанный с немым обожанием и даже, может быть, с восторгом. — Пойдем, пока нас не нашли. Он не знал, каким образом его ноги удержали весь вес тела, но как-то они с этой задачей справились, хотя Лютик пару раз хватался за стену, чтобы не грохнуться. Но в этом ведь не было необходимости, потому что с ним был Геральт, и он всегда его словит. В любом случае. Дверь в комнату Лютика закрылась, и Геральт только хрипло прошептал «Лютик», прежде чем снова обнять его и прижать к себе. Лютик шумно выдохнул и снова обнял его, и снова повис на нем, с трудом дыша. Тело Геральта такое знакомое, такое необходимое. Лютик шумно вдыхал в себя его запах, и все трогал и трогал, будто убеждался в его реальности, пока ощущал сильные руки на своей спине, пока чувствовал, как крепко к себе он прижимал. До того, что Лютику, казалось, было сложно дышать, но он не был уверен, что хотел дышать в принципе. — Геральт, — хрипло позвал он, нашарив его лицо и взяв за него, заставив посмотреть на себя. Геральт с трудом оторвался от его шеи, посмотрев в глаза. Лютик глупо улыбнулся, поглаживая кончиками пальцев его кожу. Этот взгляд. Его глаза. Как часто они ему снились? Не сосчитать. — Я так скучал, Геральт, так чертовски сильно скучал… — Я знаю, Лютик, я знаю, — хрипло прошептал он и подался лицом вперед, целуя. Лютик едва не заскулил от восторга. Его губы. Господи, как же он скучал по этим губам и поцелуям! Некогда настолько обычное для них стало самым настоящим подарком! Восторгом, призом, самым сокровенным желанием. Они целовались, и у каждого из них дрожали и руки, и ноги. Они с трудом удерживали вес собственных тел. Точнее Геральт — свой и вес Лютика, который все еще едва не висел на нем. Он рвано выдохнул, приваливавшийся спиной к стене, чтобы перенести их вес куда-то еще, и сильнее прижал к себе, ловя каждый его выдох, каждое его судорожное «Геральт», и слепо шарил руками по его спине, трогая, сжимая и гладя. Будто это не он годами ранее в идеале выучил его тело. Будто бы искал в нем что-то новое. Они сами не заметили, как медленно соскользнули на пол. Как тесно прижались друг к другу. Лютик уселся на его коленях удобнее, так сильно обнимая за шею, что Геральт, казалось, едва не задыхался, но это все еще не было причиной для того, чтобы перестать целовать или, Боже упаси, отдалиться друг от друга. Лютик трогал где попадется. Его руки соскользнули с лица на шею, на плечи, на грудь, на бицепсы. Трогать и сжимать, будто бы в любую секунду Геральт просто исчезнет. Но он, конечно, не исчезал. Прижимал к себе сильнее и сжимал в своих руках его так крепко, что, казалось, там останутся синяки. В один момент, судорожно выдохнув, Лютик все-таки отдалился, ощущая, что сердце билось слишком сильно, и ему нужна была передышка, пока то и вовсе не остановилось. Геральт посмотрел ему в глаза. Эти глаза, в ночи отливающиеся медью. Выученные и знакомые. Глаза, которые смотрели на Лютика как на свой смысл жизни. Лютик ощутил себя самым счастливым. Его ребра и бедра болели, когда Геральт снова их касался — синяки останутся все-таки. Но Лютик и им был рад. — Ты такой красивый, — как зачарованный прошептал Геральт, касаясь костяшками его щеки. Этот Лютик — весь раскрасневшийся, с растрепанными волосами и блестящими, как от алкоголя, глазами — он был самым красивым. Потому что сейчас он был Геральта. — Я тебя совсем другим запомнил. — А ты не изменился. Совсем, — Лютик улыбнулся, поглаживая его щеки — колючие — ладонями, смотря неотрывно в его глаза. Такие широко открытые, такие непривычно восторженные, что Лютику совсем ничего не хотелось. Только сидеть у него на коленях и медленно таять под его касаниями. Самыми важными и нужными касаниями. Лютик был полон любви и восторга. — Как поживаете, ваше высочество? — съехидничал Геральт, усмехнувшись, продолжая поглаживать невесомо его лицо и открытую шею. Пальцы зацепили первую застежку, и пуговица вылетела из петли. Потом еще одна и еще. И каждый раз Лютик судорожно выдыхал. — Сейчас — отлично. Лучше всякого, — Лютик смотрел за тем, как Геральт медленно расстегивал его дублет и сердце снова забилось как бешеное. Геральт прошел ладонью по белой сорочке под низом. Такой тонкой, что ладонью он ощущал жар его кожи. Этот жар, по которому он так сильно скучал. И твердость ребер ощущал, когда тот глубоко вдыхал. Напряженность пресса и косых мышц. Он так соскучился по всему этому. — Ты скучал по мне, Геральт? — тихо спросил Лютик, едва успокоив дрожь от таких близких касаний Геральта к нему. Он так от них отвык, поэтому сейчас, казалось, готов был кончить только от них. — Скажи мне, Лютик, — он поднял на него взгляд, отрываясь от рубашки, от того, как плотно она к нему прилегла, когда Геральт оглаживал его тело, от затвердевших сосков, от острых ключиц и этой ключичной впадинки. — Как в твоей голове, в твоей милой голове, появляются все эти глупые мысли? Почему ты спрашиваешь что-то настолько тупое? Лютик ласково закатил глаза и цыкнул. Снова наклонился к нему, ласково целуя и отдаляясь. — Забери меня. Укради меня. Я без тебя совсем… Совсем не могу, — судорожно прошептал Лютик, укусив за нижнюю губу. — И как ты себе это представляешь? Спрятать тебя под доспехи? Засунуть в ножны? Ты не обижайся, но ты в весе поднабрал, тебя так просто не пронесешь. Лютик цыкнул, и тут же зарылся пальцами в волосы, массируя. Геральт рвано выдохнул, откинув голову назад. — Некому было тебе голову мыть и массаж делать, да? Видишь, какой я полезный? — хитро прищурившись, спросил Лютик, ерзая на коленях и, наконец, теранувшись задницей о его вставший член. Он усмехнулся, поцеловав в шею. Геральт рыкнул и резко встал, подхватив Лютика подмышки. — Набрал или не набрал, но для тебя все такой же легкий? — Как будто держу в руках пару виноградин, — хрипло отозвался Геральт, снова целуя его. Лютик все-таки перенес вес на свои ноги, которые, на удивление, смогли его удержать, и спустился рукой к его штанам, сдергивая их. Геральт судорожно выдохнул ему в губы, прижимаясь ладонями к напряженным косым мышцам живота. Теплый, пахнущий так знакомо Лютик все еще был смертельно нежен с ним. Такой весь сладкий и знакомый, что Геральт действительно захотел его выкрасть отсюда. Забрать себе. Он так скучал по нему. Так чертовски сильно скучал. Пытался оставить все надежды и мечты о нем. Пытался залить желание коснуться его — алкоголем, дымом, девушками, а все эти сны, когда в его сознании расцветало его лицо с мягкой улыбкой, он пытался затушить работой до ночи. Поздней-поздней ночи, приходя в кишках, в крови, усталый. Но в конце он засыпал. И ему снились его руки. Эти руки — такие нежные и теплые — которые, наконец, коснулись его, и все ему показалось совсем неважным. Геральту думалось, что он мог отдать все, лишь бы снова и снова ощущать его руки, его запах, всего его. В своих руках, для себя. Возможно, он хотел слишком много. Слишком. Но что, черт возьми, он должен был делать с этим желанием? Он готов был перегрызть собственные вены, если бы это означало, что его желание к Лютику хотя бы чуть-чуть спадет, но — нет. Совсем ничего. Он знал это заранее. Дверь резко открылась, и сердце Геральта опустилось в пятки от мысли, что это отец Лютика. И у него его заберут. И не отдадут. И Геральт взбесится и перережет здесь всех к хренам, вынося перепуганного Лютика на руках. Он его возненавидит потом и будет бояться, но Геральт его все равно не отпустит. Геральт знал, что их желание к друг другу было маниакальным, неправильным, но… они не собирались с этим делать хоть что-то. В дверях стояла Ренфри, во все глаза смотря на картину перед ней. — Что это? — спросила она, медленно моргая. Ее взгляд переходил то с лица Геральта, то на лицо Лютика. — Ведьмак, — тут же сказал Лютик, нервно улыбаясь и благодаря Богов, что зашла Ренфри, а не отец, мать или рыцарь. — Я вижу, что ведьмак, а почему он у тебя без штанов? — Ренфри, Бога ради, не сейчас! Я тебя очень люблю, но, — он рванул к двери, чтобы закрыть ее, — но потом, — он взял ее за плечо. — Не трогай меня этой рукой, я не знаю, где она побывала! — Ренфри одернулась и все-таки сделала шаг назад, позволяя закрыть дверь. Только кинула на Лютика опасливый взгляд. — Все нормально. Спасибо, — сказал одними губами Лютик и закрыл дверь, для пущей уверенности закрыв это все еще и заслонкой. Чтобы наверняка. Резко повернулся к Геральту — выглядящему так, будто совсем ничего не произошло — и сказал: — Раздевайся. Геральт лишь хмыкнул и сбросил с себя доспехи, мечи и другое такое ненужное и неважное. Лютик скинул с себя дублет и снова буквально набросился на него. От неожиданности Геральт растерялся и повалился на пол, но их мало это волновало. Их вообще совсем ничего не волновало. Лютик стащил с Геральта белье и судорожно впился губами в его шею. Вкус его кожи — почти полностью позабытый — был, черт возьми, превосходен. Лютик едва не вздрогнул от таких знакомых чувств и эмоций. Геральт снова трогал его, разорвав на нем штаны, и Лютик едва не взвизгнул от неожиданности, но ничего, конечно, говорить не стал. Геральт любил такое — рвать на нем одежду. Говорил, что это его возбуждает. В общем-то, Лютика тоже, и поэтому он совсем ничего ему не сказал. Только стащил с себя белье и прижался голой горячей задницей к его члену, проходясь вниз и вверх, из-за чего Геральт вздрогнул всем телом и сжал зубы, гортанно рыкнув. — Секунду… Лютик резко встал с него, и Геральт непонимающе моргнул. В следующий момент Лютик снова оказался на нем, жарко целуя, и рядом поставил бутылек с чем-то внутри. Смазка, наверное, или что-то наиболее подходящее. Геральт дотянулся одной рукой до смазки, а другой наглаживал чужую спину, проходясь пальцами по позвонкам, которые выпирали, когда он нагибался так низко. Вылил немного на свои пальцы и прошелся ими меж ягодиц. Лютик гортанно простонал, уткнувшись носом в его шею и потерся задницей о его пальцы. Зашипел задушено, когда Геральт протолкнул один, затем второй. Попытался расслабиться и невольно царапнул плечо Геральта, потираясь своей грудной клеткой. Геральт поцеловал его в висок, и провел языком по шее, свободной рукой чуть потянув за волосы, заставляя отдалиться. Лютик устало простонал и оперся на дрожащие руки, а затем прогнулся в спине сильнее, когда Геральт обхватил губами сосок, сначала посасывая, а потом ощутимо прикусывая зубами. Как Лютик и любил. Конечно же Геральт прекрасно помнил, как он любил. Ласкать соски, пока растягиваешь его, если совсем не идет — обхватить рукой член, чуть сжать яйца, чуть оттянуть. Поцеловать под ухом, прикусить кожу. И снова спуститься к соскам. Геральт иногда увлекался, и Лютик потом ругался, что они ноют, но почему-то этой же ночью на ласки к ним отвечал еще более чувственно, хоть и они болели. Ему лишь бы поныть вообще — Геральт это знал. Но сейчас едва ли кто-то о чем-то думал. Он кусал и посасывал, отдаляясь, и поднимаясь выше — к ключицам, продолжая растягивать его. Руки у Лютика дрожали до того сильно, что тот, кажется, едва удерживал себя в таком положении, но, во всяком случае, он очень старался. — Геральт, — всхлипнул он, наклоняясь к нему, — вставь мне, пожалуйста, не могу больше… Геральт рыкнул в его шею и вынул пальцы, снова смазал его и свой член, а потом взял того за бедра и, помогая себе рукой, медленно толкнулся вперед. Лютик взвизгнул и зажмурился, слепо утыкаясь носом в его плечо, судорожно сжимаясь около члена. И все такой же узкий, тесный, как Геральт и любил. Настолько, что голова едва кругом не шла, и в горле пересыхало. Лютик, не дожидаясь, пока Геральт придет в себя от открывшегося ему, давно позабытого восторга, сам опустился по члену, и они синхронно судорожно выдохнули, каждый сильнее цепляясь друг за друга. Геральт — за его бедра, Лютик — одной рукой за волосы, другой — за плечо. Лютик задыхался, и задыхался совсем окончательно, когда они целовались. Геральт ему совсем не помогал, отдавая все под желания Лютика, и сам полностью наслаждался процессом. Лютик на нем, опускающийся и поднимающийся по его члену — сначала медленно и плавно, красиво изгибаясь в спине, а потом все быстрее и все более рвано. Тяжелое сбитое дыхание становилось более громким, а потом и вовсе превратилось в стоны. Геральт ловил каждый его стон, трогал и лапал, и сам сбито и тяжело дышал. Лютик на нем — такой весь горячий и влажный от пота. Его вкус невероятный. Вкус, который был только у его кожи. Ни у кого более. Как бы Геральт не искал. Как бы не хотел. Вот он — весь и полностью только его. Только для него. Лютик судорожно выдохнул, когда Геральт резко выпрямился, садясь. Лютик обнял за шею, продолжая двигаться на нем. Геральт сильно-сильно обнял за спину, и уткнулся носом в его плечо, судорожно и глубоко вдыхая. У Лютика все плыло перед глазами, и ноги даже не дрожали — их трясло. Но вот руками он обнимал его так сильно, что у тех просто не было возможности, чтобы дрожать. Как и хватка у самого Геральта, однако того тоже периодически пробирало дрожью, и он содрогался всем телом, кусая за плечо. Лютик старался не кричать, поэтому сам утыкался то в макушку, то еще ниже — в шею, стараясь хоть как-то заткнуться. И в такие моменты ему казалось, что все эти стоны забивались у него в грудной клетке, и не стонать было так сложно, потому что ему казалось, что он задыхался. И он снова отдалялся, дыша тяжело, сбито и громко, прерываясь на тихие, неуверенные, боязливые стоны. — Блять, я уже и забыл, как же красиво ты стонешь, — прохрипел Геральт и резко оторвался от его плеча, находя губы — заалевшие и открытые — целуя. Лютик ахнул в чужой рот и тут же ответил, зарываясь пальцами в его волосы и чуть замедляясь. Они целовались и целовались, чуть ли не вылизывали друг друга до тех пор, пока Геральт резко не встал. Лютик задушено вскрикнул в его губы. Он уже и позабыл, что кто-то может так легко его поднимать, будто он в самом деле совсем ничего не весит. Геральт едва не бросил его на кровать, а потом закинул его ноги к себе на плечи и, оперевшись на руки по обе стороны от его головы, снова задвигался. На этот раз в диком, бешеном ритме. Таком, что Лютику приходилось кусать собственную руку, лишь бы не орать. А кричать хотелось. Геральт, когда брал все в свои руки, был быстрым и очень диким. Вбивался глубоко и быстро, так, что Лютик едва дышать не забывал, и снова задыхался. Впервые стоны Лютика не перекрывали ни шлепки напряженных яиц о ягодицы, ни скрип кровати, ни хлюпанье. Он старался кусать руку, зажимать свой рот, но все равно раздавалось то мычание, то приглушенные стоны. Геральт нагнулся к нему, согнув руки в локтях, целуя, ловя долгий протяжный стон, а потом проведя пальцами по его губам, и Лютик обхватил их губами, тщетно пытаясь держать себя в руках. Он посасывал и прикусывал их, пока Геральт двигался все более рвано и быстро, вбиваясь в него так сильно, что ему пришлось одной рукой придерживать его за бедро, чтобы тот не соскальзывал по простыням. Лютик сам схватился одной рукой за его запястье, чтобы не ерзать. Лютик был весь влажным и мокрым, таким горячим, что даже обжигающим. Он кончил, все-таки вскрикнув, и содрогнувшись всем телом. Даже без руки, чему Геральт очень удивился. — Стой, подожди, — взмолил Лютик от очередного толчка. — Не так… сильно… Геральт послушно вышел. Лютик вообще не был любителем секса после оргазма — он становился слишком чувствительным. Он был весь красный и, кажется, совсем без сил. Указал рукой куда-то в сторону, и Геральт нарыл в его столе листы бумаги. Без текстов, без ничего, чистая бумага. Нахмурился, но ничего не сказал. Неловко собрал сперму, смяв и выкинув, и Лютик, с трудом оперевшись на локти, выпрямился, пошире открыв рот. Геральт лишь рыкнул и толкнулся внутрь. Он обхватил губами плотнее и задвигал головой, помогая себе рукой там, где не доставал. Геральту хватило буквально несколько мгновений, чтобы кончить в чужой горячий рот. И следом тут же повалившись на кровать, сжимая Лютика в своих руках. Такого горячего, мокрого и уставшего. Он обнял его так сильно, что Лютик даже дышал с трудом, но совершенно точно не хотел просить о том, чтобы тот ослабил хватку. Они лежали на этой огромной кровати, в лучах заходящего солнца, и только дышали. И слушали сердцебиение друг друга. Только минутами позже Геральт, придя в себя, поцеловал в макушку, потом в линию челюсти, в шею, плечо. Геральт был ласковым. В самом деле, он умел быть таким, и в такие моменты Лютику все срывало в голове и он терял способность не то что говорить, а даже мыслить здраво. В этот раз он сам потянулся к нему, целуя в ответ и обнимая, поглаживая. Целовать его было так правильно, ощущать твердость мышц. Даже расслабленные они были как из стали. Лютик хихикнул в его шею от щекотки и закинул на него ногу, подбираясь ему под бок, упираясь лбом в плечо. Геральт поцеловал в лоб и погладил по волосам. Лютик улыбнулся, касаясь ладонью его шеи, пробираясь вверх, зарываясь пальцами в спутанные волосы, и Геральт тихо и довольно рыкнул ему в макушку. Как огромный ласковый волк. Совсем-совсем как настоящий. Они лежали так долго. Просто целовались, трогали друг друга и обнимались. Все еще теплые, жмущиеся к друг другу все ближе и ближе, будто бы дышали не воздухом, а друг другом. И это было так волнительно. Когда, наконец, они пришли в себя, солнце совсем село. Геральт перевернулся на спину, уперевшись взглядом в потолок, а Лютик улегся к нему на грудную клетку, глубоко вдыхая солоноватый, немного горьковатый, в нижних поднотах, запах. Забрать Лютика и вправду хотелось. К себе. Навсегда. Насовсем. Он так по нему скучал, так чертовски сильно, и успокоиться, казалось, смог только после нескольких часов беспрерывных поцелуев, касаний, стонов и оргазма. — Как-то неправильно это, ваше высочество, — хрипло сказал Геральт, поглаживая по плечу и продолжая смотреть в потолок. — О чем ты? — Принц трахается с ведьмаком. — Никакой я не принц, — тяжело выдохнул Лютик. — Или, по крайней мере, не хочу им быть. Боже, я так скучаю по этому! По тавернам, по этим дешевым комнатам, по вечным путешествиям, по усталости. Да даже по этому мерзкому запаху всех убитых чудовищ скучаю! Не могу, тут так скучно, — буквально захныкал тому в плечо Лютик, крепче прижимаясь.— Забери меня. Укради. Что-нибудь, — едва не взмолил Лютик, зарываясь носом в его шею. Геральт продолжал пялиться в потолок, только чуть голову склонил вправо, прижимаясь щекой к его макушке, продолжая поглаживать по плечу. Забрать его. Украсть. Как? — Геральт, — внезапно позвал его Лютик таким голосом, какой у него Геральт еще ни разу не слышал. Такой тихий, зовущий, просящий. Геральт медленно повернулся к нему, и тот чуть приподнялся на локте, проведя пальцами по его скуле. Он улыбнулся. И тихо сказал: — Господи, какой ты красивый, — с тихим трепетом прошептал он, будто бы в его словах было что-то еще. Что-то такое нежное, сокровенное, что-то, что было у него там, внутри. И Лютик продолжил: — Я люблю тебя. И улыбнулся. Будто бы только что с него упал самый большой и тяжелый груз, который вообще он мог вынести. Геральт моргнул, глядя на него, продолжая поглаживать его кожу. Такую чистую и светлую, такую гладкую. Приятную. Он улыбнулся и подался вперед, целуя. Так нежно, как только мог. Как только умел. Как еще ни разу. Будто и не целовал он. Будто в любви признавался в ответ — только по-своему, поступками, действиями, как это и бывало с ним обычно. Лютик ответил на поцелуй и подался к нему вперед, обхватывая его лицо руками. Укради меня. Забери меня. Спаси меня. Его личный монстр. Они молчали какое-то время. Геральту даже казалось, что Лютик так и задремал на нем — обвив ногами и руками, словно ядовитый плющ. Он зарылся пальцами в короткие волосы, пахнущие какими-то там охеренно редкими маслами, которые и не достать просто так, и, смотря в потолок, спросил: — А это случаем не твой отец тот король, который хвастался, как победил стрыгу? Несколько десятков лет назад. Ну… Эй, ты спишь? — Не-а, — Лютик покачал головой и, поерзав, уперся подбородком о его грудь, смотря в глаза. — Просто пытался вспомнить. Мой отец тот еще хвастун. Он хороший воин. Так что кого он только не побеждал... а про чудищ... Дай мне минуту. Лютик нахмурился, потерев подбородок. Геральт кивнул, касаясь костяшками его скулы, проходясь вниз, к линии челюсти. Не выдержав, подался вперед, поцеловав невесомо в губы. Эти мягкие заученные губы, этого розового оттенка, который Геральт выучил и смог бы определить среди сотни других. — Что-то такое помню. Мг. Но при мне об этом только один раз сказали, хотя мама говорила, что одно время он буквально не переставая всем об этом говорил. А потом почему-то перестал. А что? — Да так, — пожал плечами Геральт. — Мне надо идти. Меня наняли по… — Нет! — едва не взвизгнул Лютик, снова вцепившийся в него и ногами, и руками, будто бы это, в случае чего, поможет удержать Геральта. — Останься на ночь. Поспи рядом со мной. Мне так тебя не хватало, — почти шепотом, тихо-тихо, совсем неуверенно, нерешительно. Геральт не узнал в этом голосе его. Поэтому ему ничего не оставалось, кроме как выдохнуть тяжело, потрепав по голове, и смять в своих руках, прижимая к себе тесно-тесно. Лютик мурлыкнул ему в шею и притерся, теснее прижимаясь. Хотя какое там… Лютик впервые заснул как-то быстро и просто, совсем не ерзая, так и заснув в той же позе, в его руках, прижимаясь носом к его шее. А ночью проснулся. Когда место рядом было еще теплое, но в комнате не было ни Геральта, ни его доспехов. Лютик испуганно подскочил и огляделся. Встал, обошел комнату, будто бы Геральт мог спрятаться в шкаф или под стол, и обреченно сел обратно на кровать. Он залез с ногами на нее, уперевшись подбородком в колени и судорожно выдохнул. А чего он хотел? Чтобы Геральт его реально выкрал? Ага, не дурак же… Глупости это все. Глупости. Лютик покачал головой, вспоминая, в каком мире он живет, и что такое не было возможно с самого начала, и улегся обратно на кровать, утыкаясь носом в ту часть покрывала, где спал Геральт. Лютик укрыл себя концом оставшейся ткани, потому что без Геральта было холодно, и снова глубоко вдохнул запах, который сейчас не принес ничего, кроме боли. Он коснулся синяка на бедре от его пальцев, покачал головой и сильнее уткнулся лицом в покрывало. Будто хотел задохнуться. Возможно, он и хотел. Утром, очевидно, чуда не случилось. Геральта рядом не было. И Лютик понял, что снова неделю проведет бездумно пялясь в окно. По пробуждению он даже вставать не хотел. Он и не вставал. Просто лежал на боку, криво укутанный в несчастный кусок покрывала, и пялясь в стену напротив. Солнечный свет совсем не успокаивал, наоборот — бесил. Его вообще все бесило. А особенно он сам и свои тупые странные чувства, которые не прошли спустя такой промежуток времени. Сколько он должен терпеть? Сколько ждать? Он же сойдет с ума. Просто не выдержит. И ему казалось это таким несправедливым, что их встреча была... такой. Почти без слов, только их тела, руки и языки. Их взгляды, жар кожи и пот. И все. Нет, конечно, Лютик соскучился по его телу, по запаху и взгляду, но их отношения были не о сексе. Намного более важным для Лютика были объятья, держания за руки, невинные поцелуи, витиеватые фразы, в которых спрятана забота. Ничего этого не было. Но он хотя бы узнал, что Геральт любил его. И любит до сих пор. Правда, легче ему от этого совсем не стало. Возможно, не будь у него никакой, даже самой малой надежды — может быть тогда. Знать, что Геральт его разлюбил и больше они не встретятся. Совсем. Или что он его и вовсе не любил. Но нет, он снова здесь. В этой неопределенности, которая держала его в подвешенном состоянии и таком сильном напряжении, что даже дышать было сложно. В любом случае, — решил он, — можно было еще сбежать. Может, в этот раз они и искать не будут. Ну, это ведь лишено смысла? В какой-то мере? Так? Лютик тяжело выдохнул и понял, что понятия не имел. Он пролежал так целый день. Даже не вставая. Только ворочаясь, смотря в потолок или закрывая глаза, вспоминая прошедший вечер. Его взгляд, касания — даже выдохи, казалось, обрели свою важность. Лютик испугано подскочил на кровати, когда дверь резко открылась. Он, закутанный в покрывало по уши, уставился на свою мать. Она посмотрела на него с такой тоской, что ему даже неловко стало. Может, не следовало проводить целый день в кровати? Не стоило заставлять ее волноваться? В конце концов, она любила его. А Лютику уж точно известно, какую боль могла дать любовь. Он хотел было соврать, что просто проспал весь день, как она сказала жестким, сухим, только с каким-то надломом внутри, голосом: — Спустись в главный зал. И ушла, хлопнув дверью. Лютик моргнул, расслабляя плечи, и покрывало соскользнуло с него. Он посмотрел в пространство перед собой. Пытался понять, что произошло. Война? Кто-то умер? Кто-то пропал? Он быстро встал, наспех одеваясь. Его мать, как и отец, была довольно холодной в том плане, что старалась не проявлять лишних, мешающих эмоций — будто сами сбежали со школы ведьмаков, честное слово — поэтому такие резкие отрицательные эмоции здорово напугали Лютика. До того, что он аж позабыл о своей драме, боли и трагедии. Как-то совсем ему все равно стало, пока он впопыхах натягивал на себя штаны и сорочку. Он натянул на себя дублет, даже не застегивая, и вышел из комнаты, быстрым шагом спускаясь в нужный зал. Шума никакого не было. Значит, хотя бы не война. Наверное. У Лютика похолодели пальцы от напряжения, и он пошел быстрее, едва не переходя на бег, буквально влетая в главный зал с сердцем, стучащим под самым языком. Его сердце, отбивающее бешеный, ненормальный ритм, резко замедлилось, и этот переход был даже болезненный, но Лютик не заметил его, уставившись на Геральта. На Геральта, грязного и уставшего, но с этой странной, неопределенной улыбкой на губах. Лютик уже прекрасно знал эту улыбку, и она всегда так его грела, несмотря на ситуацию и собственные чувства. Когда он видел, что Геральт улыбался так — Лютику сразу думалось, что у них все будет в порядке. Все будет хорошо. Он аккуратно закрыл дверь и прошел вперед, садясь на один из свободных стульев, растерянно пялясь на Геральта. Руки были бледными и мраморными, дрожало, казалось, даже горло. — Эмм… Кто-то умер? — попытался отшутиться он, не понимания контраста между лицами его родителей и Геральта. Геральт, сидевший с самой благоговейной улыбкой, и его родители — преисполненые траура. Лютик снова начал волноваться. Его отец спросил: — Юлиан, это ты ведь с этим ведьма… С Геральтом был все то время? Лютик уставился на него, медленно, растерянно моргнув. Потом посмотрел на Геральта, и тот кивнул ему. Лютик вздернул брови и нерешительно сказал: — Ну… да? Разве вы не слышали?.. Его взгляд хаотично бегал то с лица его матери, то к лицу Геральта. Его мать, смотревшая на свои руки таким взглядом, будто бы только что похоронила любовь своей жизни. Уж Лютик кое-что знает о таких похоронах. Его отец тяжело выдохнул и встал, сложив руки за спиной. Его руки тоже были бледными. Они молчали минуту или даже больше. Все это время Геральт смотрел на Лютика. И Лютик ощущал, как ритм сердца успокаивался, температура тела приходила в норму, и дышать становилось легче. Пока Геральт на него смотрел, Лютик, казалось, мог все-все. Без страхов, без ужасов, без боли. Вот он, его обезбол. А о большем и просить не хочется. Такую странную, непонятную идиллию прервал голос его отца: — Мы можем проигнорировать это. Геральт хмыкнул. Женщина, до этого так и не поднявшая взгляда, сказала: — Не можем. Мы все знаем, что это не просто слова. Это всегда о большем. — Да откуда нам знать? — встрепенулся он, резко разворачиваясь на каблуках и делая несколько быстрых шагов вперед, будто пытался спрятать нервозность, но в итоге сдал себя с потрохами. — Я не могу! Нет! Она лишь тяжело выдохнула и покачала головой. Лютик спросил: — Может, мне кто-то хочет объясниться? У нас тут клуб по интересам? А непосредственный интерес — нервное лицо? Ни я, ни Геральт здесь не вписываемся! Его отец кинул на него острый и ядовитый взгляд, такой напряженный и злой, но больше — беззащитный. Он молчал. Все молчали, пока Геральт не сказал: — Я спас твоего отца когда-то давно от стрыги. К сожалению, я спешил, и у меня не было времени взять денег, которых у него с собой не было. Поэтому, — он прикрыл глаза, и эта странная улыбка все еще была на нем. Улыбка, вселяющая в Лютика веру. Веру во что? Он не знал, но это было превосходно. — Поэтому я взял право неожиданности. — Ааа, — понятливо протянул Лютик, кивнув. И сказал: — И что это? Ты можешь неожиданно что-то сделать? В разговор вмешалась его мать. Она сказала: — Ты — то самое дитя неожиданности, Лютик. Предназначение. Лютик моргнул. Он спросил: — А что делает дитя предназначения? — он оглядел себя. — Да и не такое я уже и дитя. — Вот, Агнета, видишь, он даже не знает, как это работает! Вот и все предназначение! Как судьбоносные вещи могут иметь отношение к тому, кто даже не знает, что это?! — Михель, — перебила она его, тяжело выдохнув. А потом, посмотрев на Лютика, сказала: — это значит, что вы связаны с Геральтом. Судьбой. Это… почти как родство. Любого рода. Лютик моргнул. И уставился во все глаза сначала на свою мать, потом на Геральта. Уж не выдумал он это? Не обманул? А потом покачал головой сам себе. Нет, Геральт бы не стал. Внутри все сжалось от мысли, что они с Геральтом не просто случайности, они — были предначертаны друг другу. Случайностью... Ну, это, конечно, не так уж и важно. Лютик ощущал внутри какой-то восторг, волнение и он снова посмотрел на Геральта с нечитаемой в глазах нежностью. Но Геральт видел и это. — И что, просто дадим ему уйти с ним? С ведьмаком? Юлиан это не просто какой-то бард! Это король! Я что, зря учил его правильно обращаться с мечом? Зря тренировал лично часами? — Не зря, — покачала головой Агнета, а Лютик краем глаза заметил, как у Геральта от удивления вытянулось лицо. Лютик затушевался. Ну умел он меч держать в руках, даже отпор дать бы смог, но ведь это совсем не так, как защита Геральта! Держать меч в руках, конечно, приятно, но Лютик никогда не хотел учинять насилие, а вот прятаться за плечом Геральта очень даже удобно. — Ты научил его постоять за себя. Михель, ради всего святого, это было понятно сразу. Он сбежал! В восемнадцать! Не зная ничего о реальности, он просто взял и сбежал! — она всплеснула руками и резко встала, будто тоже пытаясь унять волнение. Лютик проследил за ней, а потом посмотрел на Геральта. Он улыбнулся ему, мысленно поражаясь тому, насколько он был спокоен. Его же запросто могли силой отсюда выгнать, а он даже ни единой мышцей не повел! — И вот, он сбежал, и нашел не кого попало, он нашел Геральта! — Это ничего не значит, — оскалился он. До Лютика внезапно дошла одна очень важная истина. Они не просто искали его, не просто из-за титула следили за каждом его шагом. Они любили его, и только по этой причине сейчас никто из них не хотел его отпускать. Потому что любили. А Лютик знал, какая это боль: отпускать любимых. И все в нем в миг сжалось, так мерзко-мерзко, противно. Он так был поглощен собственным «я», своей драмой и любовью, что и мысли для себя не допустил, что за этим всегда было что-то большее, чем титул. Желание защитить его, сохранить. Лютик ощутил себя отвратительно. — Лютик? — внезапно позвал его Геральт, и тот встрепенулся, подняв голову. Он покачал головой и махнул рукой, отвернувшийся. И снова возненавидел себя. И тут, как гром на голову, его мать сказала: — Хорошо, мы должны дать выбор самому Юлиану! Не зря ты учил его постоять за себя, так? Это… его жизнь, и не нам ее жить. Лютик беспомощно уставился на свою мать, когда она подошла к нему, уложив ладонь на его плечо, в жесте моральной поддержки, и Лютику захотелось заорать, что нет, не хочет он сейчас никаких решений принимать, не тогда, когда он осознал всю ответственность. Она сказала: — Ты волен сам решить. Если это право неожиданности работает, то, безусловно, ты должен что-то чувствовать. За все время путешествий с ним. Ты должен сам выбрать. И Лютик поднял взгляд, полный ужаса, на Геральта. Геральт сам весь встрепенулся, растерянно смотря на Лютика. Он был уверен, что ответ очевиден, и сейчас все разрешится, но Лютик… Лютик выглядел так, будто совсем не хотел ничего говорить, не хотел принимать какие-то там решение. Лютик выглядел… напуганным. И Геральт сам испугался. Лютик открыл рот, и снова закрыл его. А потом покачал головой и убрал руку матери со своего плеча, залепетал какие-то извинения и быстрым шагом вышел из зала, оставляя их всех в полном замешательстве и напряжении одних. Геральт был напуган, его мать с отцом — напряжены и взволнованы. Лютик ощущал себя отвратительно за свой трусливый побег, но что он должен был еще сделать? Принять настолько важный выбор за секунду? За две? Решить самолично, кому остаться несчастным, а кому — нет?! И какое это такое предназначение, раз за эту судьбу Лютику надо самому все решать?! Хреновая у него судьба какая-то, даже за нее решения приходится принимать! Даже судьба не может сама все решить, куда уж тут Лютику! Он выскочил в сад, теряясь меж бесконечных пионов, роз и других пышных и ярких цветов, пока не набрел на скамью, усевшись на нее. Он с ужасом уставился на собственные ноги и прошептал: — Холера… Оставить страдать родителей — людей, которые дали ему все, которые были с ним почти все время, которые любили его, или Геральта? Человека, которого Лютик любил больше жизни. Он потер лицо руками и глубоко вдохнул. Попытался собраться с мыслями, но… ничего у него там, конечно, не собралось. Он — дитя неожиданности. Он совсем не уверен, что там насчет неожиданности, но вот ребенком он сейчас точно себя ощущал! Безвольным, тупым и безответственным. — Лютик? Я видела, как ты… быстро сбежал из зала. Все нормально? Лютик поднял голову, хмуро уставившись нечитаемым взглядом на Ренфри. Он злился сам на себя, поэтому быстро отвел взгляд, покачал головой и махнул рукой. Ренфри хмыкнула и подошла к нему, садясь рядом. Какое-то время они молчали, и все это время Лютик с ненавистью смотрел на пионы. Дело не в титуле, не в наследстве, дело в том, что они любили его. Лютику хотелось рыдать. Наконец, Ренфри спросила: — Ты мне расскажешь, или предпочтешь еще двадцать минут пытаться испепелить взглядом эти несчастные пионы? Мне кажется, они даже дрожат от страха, — хмыкнула она и протянула руку, наклоняя один из пионов к себе. А потом резко одернула ее, поморщившись, заметив там муравьев. — Ну… Тебе когда-нибудь давали право выбирать за других? Решать, кому страдать, а кому быть счастливым? — Что? — спросила Ренфри, уставившись на Лютика. Лютик выдохнул и потер лицо руками. Он любил Геральта. Это правда. Но было нечестно оставлять в страданиях хоть кого-то. Хоть сам иди вешайся, лишь бы избежать такой ответственности. — Тот ведьмак… Геральт. Оказывается, я его дитя неожиданности! — всплеснул руками Лютик, повернувшись к Ренфри. Ее лицо вытянулось, глаза округлились. На выдохе она спросила: — Ты кто? Серьезно? Лютик только кивнул, поджав губы. Он смотрел куда-то сквозь, куда-то в никуда. Его взгляд был отсутствующий, а челюсти плотно сжаты. Он сказал: — Ага. И вот вроде бы счастье? Такой вот тебе итог, но... Что мне делать? Он уставился на Ренфри с немой просьбой, будто бы он хотел, чтобы она приняла решение за него, но он быстро одернул себя. Нет, раз так долго воевал за свободу, то нельзя просто так взять и пытаться убежать от нее, скинуть со своих плеч. Никто не должен ему помогать. Она тяжело выдохнула и сказала: — А ты-то чего хочешь? — Хочу, чтобы никто не страдал. Ренфри досадливо поджала губы, понимающе кивнув. Лютик сказал: — И вот, либо я ухожу с Геральтом, и оставляю их одних, либо... прошу уйти Геральта. Ему казалось, что его сердце готово было вот-вот взорваться от внешнего давления, которое все давило, и не давало даже нормально мыслить, говорить, да хоть что. Была путаница и желание орать. Он ненавидел это. Свое состояние, свою беспомощность. Все это. — Я бы... я бы хотела сказать, что хочу, чтобы ты остался, но... Она прервалась, и Лютик посмотрел на нее, вздернув бровь. Она смотрела на свои руки, полируя ногти о подол платья. Ее короткие вьющиеся волосы закрывали лицо, так что Лютик не видел, какая там у нее эмоция. Наконец, она сказала: — Но это тупо. Это ведь уже не ты. Лютик непонимающе моргнул. И все смотрел на нее, ожидая продолжения. Она подняла голову, и, как оказалось, ничего такого особого ее волосы не скрывали. Она была спокойной, как будто даже и не заинтересована во всем этом. Она пояснила: — После твоего возвращения... это был не ты. Даже когда ты начал со всеми разговаривать, все еще не ты. Я привыкла, что ты более активный и веселый. Вечно о чем-то говоришь и шутишь. Я привыкла находить тебя по тому, откуда играет музыка, но потом... Ты стал своей собственной тенью. Все видели, что ты страдал, хоть ты и пытался сделать вид, что это не так. Она пожала плечами, разглаживая складку на юбке. — Так что, если тебе интересно мое мнение, я бы хотела, чтобы ты выбрал то, что могло бы помочь тебе ощущать себя лучше. Знаешь ли, останься ты тут, выйдет, что... никому и ничего. Все будут страдать, просто по-разному. Она хмыкнула. Лютику ее слова, конечно, показались разумными, но... Но легче от этого не стало. Разве будет счастлива его мать, пока он будет где-то там, в других краях? Пока она не будет даже иметь понятия о том, есть ли у Лютика крыша над головой и еда. Не бросил ли его Геральт, или не ушел ли Лютик сам. Он хотел было открыть рот, как издали послышался шорох, и Лютик поднял голову, смотря как как-то совсем неловко и не в тему, сквозь сотни цветов и кустов, пробирался Геральт. Такой большой и хмурый, совсем не вписывающийся в такую обстановку. Он поднял взгляд, посмотрев сначала на Лютика, а потом на Ренфри. И он тоже не успел ничего сказать, потому что Ренфри резко встала и сказала: — Ладно, оставлю вас наедине. Лютик хотел было попросить ее этого не делать, потому что он не знал, что скажет Геральту, и что Геральт хотел сказать ему, но Ренфри уже успела встать и сделать два больших шага куда-то в сторону. Лютик посмотрел ей в след, а после уставился на Геральта. На Геральта, который выглядел растеряно, взволнованно. Может быть, даже напугано, хотя Лютик решил, что ему скорее показалось. Они молчали какое-то время. Лютик смотрел на пионы, следя за тем, как муравьи бегали по ярко-розовым стеблям, а Геральт все это время не сводил взгляда с Лютика. Наконец, Лютик сказал: — Не переживай, все в порядке. — Можно узнать конкретику данного порядка, по воле которого ты сбежал в такой... момент?.. Лютик опустил голову, выдохнул и спросил: — Ты злишься? Послышался раздраженный выдох, и Лютик осторожно поднял взгляд на Геральта. Он все еще смотрел на него. И он сказал: — Тебя даже сейчас волнует, злюсь ли я? Неужели я такой ужасный? — Нет, — покачал головой Лютик, — вовсе нет. Он тяжело выдохнул и похлопал по месту рядом с собой. Геральт, кажется, на какую-то секунду застопорился, а потом двинулся вперед, все еще абсолютно несуразно выглядя на фоне зелени, цветов и белых беседок. Он рухнул рядом, но оставил между ними какое-то расстояние. Лютика это даже возмутило, и он, недовольный, придвинулся ближе до того, что они соприкоснулись бедрами. Геральт сказал: — Неважно, сколько времени прошло, ты все так же пытаешься залезть на меня. — С каких пор ты так много говоришь? — удивленно спросил Лютик, склоняя голову так, чтобы заглянуть Геральту в глаза. Тот лишь пожал плечами. — Я говорю тогда, когда нужно говорить. Или когда хочу говорить, Лютик, — он тоже посмотрел на те самые, измученные ненавидящими взглядами пионы, и спросил: — Чего ты испугался? Нашей... предназначенности? — Нет! — возмущенно воскликнул Лютик, во все глаза уставившись на Геральта. — Ты что, головой ударился? Совсем умом плох? Выдумай еще, что я тебя испугался! Геральт неоднозначно пожал плечами, будто бы этот вариант он тоже рассматривал. Лютик резко встал, пытаясь унять волнение на манер того, как минутами ранее это делали его родители. Он прошелся вдоль и поперек, сложа руки на груди и, вдохнув побольше воздуха, сказал: — Я... Геральт, я не знаю! — всплеснул руками он, и голос его был такой несчастный, как умирающие в болезни люди молятся Богу. Геральт нахмурился и кивнул. Он не знал, что творилось в голове у Лютика, он только видел его реакцию — испуг и волнение. Так что он был готов к тому, что Лютик откажет ему. Если он понял, что не хочет тратить свою жизнь на ведьмака и все эти путешествия. Он был готов. Хоть это и не означало, что он потом не пойдет и не будет бухать до потери сознания и желания выблевать свою душу. Но он хотел принимать Лютика любым. Со всеми его тараканами, мыслями и словами. И тем более он готов был принять его решения. Предназначение, связывающее их, не просто означало, что между ними есть что-то более человеческих чувств, эта была связь действительно родственная. И она, в первую очередь, предполагала полную гармонию между ними. Вовсе не обязательно быть вместе каждую секунду. Эта связь — это не наручники. Поэтому Геральт готов был принять все решения Лютика. Так что он сказал заранее, чтобы Лютик не ощущал на себе давление: — Что бы ты ни решил, я буду с этим согласен. Если ты не хочешь... меня, то я пойму. Лютик застыл на месте, уставившись на него во все глаза. Моргнул раз, моргнул два, все ожидая, что это шутка. Но Геральт не отшутился, только смотрел хмуро на землю. Лютик прошептал: — Ты точно свихнулся, — он покачал головой, а потом оказался рядом с ним, снова садясь близ него. — Я люблю тебя, ты, дубины кусок! — более беззащитно, чем озлобленно сказал Лютик. — Я буду даже рад умереть за тебя! Хоть сейчас! — с надрывом в голосе просипел он. — Не надо умирать, — ошарашено прошептал Геральт, покачав головой. Лютик отстранился от него и посмотрел в глаза. Он объяснился: — Я не хочу, чтобы мои родители страдали. Они любят меня. И будут чувствовать то же самое, если бы я отправил тебя одного. Геральт видимо застопорился. Он будто окаменел. Лицо казалось неподвижным и напряженным. Лютику думалось, что если ткнуть его пальцем, то можно будет сломать себе кость. Но в итоге Геральт только кивнул. Он сказал: — Я понимаю. Тяжело выдохнул, и его плечи снова расслабились. — Послушай, — начал Геральт и внезапно взял его за руку. Лютик вздрогнул, не ожидав такого жеста, но вырывать, конечно, не стал. Геральту оно далось как-то сложно, и даже то, как он сжимал его руку — казалось, он делал это с трудом, но все-таки. — Ты знаешь, чего я хочу, и мне нет смысла говорить об этом вслух. Но ты... ты должен выбрать сам то, чего хочешь больше. И это будет правильно. Твой выбор будет правильным. — Нет, скажи, — внезапно прошептал Лютик, будто прослушав все остальное. — Скажи, чего ты хочешь. Геральт тяжело выдохнул и покачал головой. Его всегда поражала эта тотальная неуверенность Лютика в себе. Геральт думал, что это у него с этим проблемы, но Лютик тут его обогнал. Пока прямо не скажешь, не вобьешь в его дубовую голову — ничего. — Я хочу, чтобы ты был со мной. Понимаешь? Лютик кивнул, сдавленно, будто через силу, улыбнулся и снова подсел к нему ближе, уверенно обнимая за талию. В голове все еще роились мысли, он был напряжен и, возможно, ему даже было страшно. От мыслей о будущем. О важности решения, но рядом с Геральтом становилось чуть спокойнее. Лютик прошептал: — Мне надо подумать. Геральт лишь кивнул и погладил его по голове, когда тот уткнулся носом в его шею, судорожно вдыхая. Через несколько моментов Лютик отдалился и сказал: — Попрошу приготовить тебе ванну. Я, кажется, даже могу догадаться по запаху, какое именно чудище ты победил, — Лютик демонстративно провел перед лицом ладонью, разгоняя воздух, на что Геральт лишь закатил глаза. И снова посмотрел на Лютика. На Лютика, в лучах заходящего солнца. И он был самым прекрасным в таком освещении. Невероятным, черт возьми. Слишком хорош для его рук. И Геральту не верилось, что он смог вырвать у судьбы что-то настолько прекрасное, как Лютик.***
Геральт ощущал себя подростком. Ребенком. Он был растерян и напуган, хотя внешне и старался выглядеть спокойно, но достаточно сложно быть спокойным, когда буквально любовь всей твоей жизни, твоя судьба, выбирает между оставлять тебя или нет. никогда еще Геральт не ощущал себя настолько жалким. Сбитый с толку, он хотел только одного: чтобы все быстрее кончилось. Иной раз страшнее приговора, только его ожидание. Геральт убедился в этом на собственном опыте. Его сжирало это. Когда он сидел в купальне, наполненной светом от свечей и теплом, его мышцы все еще были каменно напряженны, а мысли роились в неясную мутную кучу, без всякой общности и смысла. Когда он все-таки после выполнения работы убедился, что именно он был тем, кто взял у него право неожиданности (хотя Михель, видимо, яро хотел бы это скрыть), Геральт ощутил облегчение. Он думал, что в тот же вечер покинет это место с Лютиком рядом. Но по итогу он все еще здесь, в подвешенном состоянии. И он ощущал себя отвратительно. Сзади открылась дверь и он глянул через плечо на вошедшего Лютика. Тот улыбнулся ему и, скинув с себя какую-то легкую одежду, тоже залез к нему, сев напротив. Купальня была большой, и они запросто вмещались туда оба, но Геральт внезапно обнаружил, что ему нечем дышать. Будто воздуха не хватало. Хотя, на самом деле, он просто все еще был взволнован. Он вздрогнул от неожиданности, когда Лютик подсел к нему ближе, едва не залез к нему на колени, и протянул руку вперед, разглаживая морщинки между бровями. Лютик сказал, поглаживая другой рукой его скулу: — Ты такой напряженный и хмурый... Давай, улыбнись. Геральт лишь хмуро на него посмотрел и снова опустил взгляд. Лютик понимающе улыбнулся ему и все-таки залез на его колени, продолжая поглаживать по напряженной шее и лицу. Геральт весь был напряжен. Лютик сказал: — Я понимаю тебя. Мне тоже сложно, — он наклонился к нему, целуя в лоб, и добавил: — но я хочу, чтобы ты знал. Что бы я не выбрал, что бы не решил, я люблю тебя. От этих слов Геральту стало еще хуже. Он был таким хмурым, суровым и сильным снаружи, но совершенно беспомощным внутри. Он выдохнул и, убрав один локоть с края купальни, уложил свою ладонь на поясницу Лютика, поглаживая. Тот улыбнулся ему, но сейчас улыбка не давала ему привычного чувства спокойствия. Геральт не мог ждать. Он и так ждал слишком долго. Ладно, ждал три года, и еще подождет. Одна ночь погоды не сделает, так? Так что Геральт должен просто расслабиться и ждать. Лютик погладил по подбородку, скуле, зарылся руками в волосы и ласково помассировал пальцами, пока Геральт упорно разглядывал горящие, за его плечом, свечи. Лютик выдохнул и наклонился до того, что они коснулись лбами. Лютик судорожно выдохнул и потерся своим носом о его. Геральт усмехнулся, погладив по пояснице. Лютик прошептал: — Меня эта мысль с ума сводит... — Какая? — О том, что я твое дитя неожиданности. Предназначение. О том, что даже та наша встреча — не была случайностью. Как бы далеко мы не уходили друг от друга — мы все равно встретимся. Это ли не фантастика? Лютик погладил его по напряженному плечу и скользнул по предплечью, вниз, на ощупь находя его руку, переплетая их пальцы. Геральт, наконец, поднял на него взгляд. — Ты и без всяких прав неожиданности — мое. Лютик рассмеялся и кивнул. — Да-да, только, возможно, без него мы бы не встретились. И жили бы без головной боли, а? — Ты бы предпочел не видеться никогда, чтобы не страдать? Лютик замолчал и уставился на него. Улыбка слезла с его лица. А потом он резко подался вперед и укусил за нос. Геральт поморщился и отдалился, недовольно зыркнув на Лютика исподлобья. Лютик сказал: — Геральт из Ривии, я приказываю вам перестать думать тупые мысли. — Думать тупые мысли — по твоей части. — Ага, я вижу. «Лютик, если ты меня не любишь, то ладно», «Лютик, ты жалеешь об этом?». Лютик жалеет, что один ведьмак — болван! Геральт закатил глаза. Посмотрел на потолок, потом куда-то за плечо Лютика и, так не переведя на него взгляд, снова спросил: — Так ты жалеешь? — Нет, — серьезно ответил Лютик, удержав свой порыв все-таки ударить Геральта. — Не жалею. И никогда не жалел, — он вырвал руку из его и взял обеими ладонями за лицо, сам ближе подаваясь к нему, снова соприкасаясь лбами. — Ты — самое лучшее, что со мной случалось. Геральт хмыкнул, все еще будучи придавленным всеми мыслями. Он уже сто раз обдумал мысль того, что ему делать, если Лютик захочет остаться здесь. Или решит прийти к Геральту годами позже, когда его родители будут готовы его отпустить. В любом случае, он подождет. Он всегда готов был ждать. А ради Лютика уж тем более. Он снова хмыкнул — на этот раз своим мыслям — и обнял обеими руками за спину, резко целуя. Лютик ахнул в его губы и прижался теснее, поерзав задницей на чужих коленях. Геральт сказал: — Просто к сведению: я буду рад, если ты действительно выберешь то, что сделает тебя счастливым. Лютик только кивнул и снова подался вперед, целуя.***
Геральт проснулся рано на рассвете. Под руками не оказалось тепла чужого тела и он, не открывая глаз, прошелся рукой по месту рядом — холодное. Открыл глаза, посмотрел через плечо. Тоже никого. Он тяжело выдохнул и сел, потерев глаза. Оглядел комнату. Ничего, кроме лениво пробивавшегося рассветного солнца он не нашел. С тяжелом выдохом он упал на подушки позади его и уставился в потолок. В любом случае, Лютик вернется. Возможно, он всю ночь не спал из-за мыслей и пошел прогуляться. Геральт сам заснул ближе к утру, да и то на пару часов. А Лютик ведь всю ночь ворочал мысли, пытался найти верное решение. Пытался найти хоть что-то. Геральту в каком-то смысле было жаль, что Лютику приходилось одному решать эту проблему, но сам ничем помочь не мог. Как бы он ни хотел, он не знал всех чувств Лютика, его мыслей и желаний. Он не знал полностью его страхов, мотивов, целей. Может, он бы и хотел ему помочь, да только как? Не мог же он залезть к нему в голову, взглянуть на все его собственными глазами и дать верный совет? Да даже если бы и залез, дать объективный совет смог бы едва, потому что упирался бы все равно на свое субъективное желание забрать Лютика к себе. Он закрыл глаза, ожидая, что сможет подремать еще несколько часов, но — ничего. Он просто лежал с закрытыми глазами. Так, как это было в тот день, когда Лютика у него забрали. Он пролежал так какое-то время, слушая собственное дыхание и ритм сердца. Когда открылась дверь, он едва видимо вздрогнул, ощутив, как сердце, и так не особо быстро бьющееся, замедлилось совсем-совсем, и это почти было больно. Лютик — конечно это был Лютик, Геральт узнал его только по одному запаху — закрыл за собой дверь, и через несколько моментов матрац рядом прогнулся от веса чужого тела. Геральт даже мышцей не повел, когда Лютик погладил его по щеке, а потом нагнулся и поцеловал в кончик носа. Геральт всегда находил подобного рода поцелуи самыми интимными. Кровать снова проскрипела, и Лютик улегся к нему под бок, прижимаясь тесно-тесно. Геральт тяжело выдохнул и прохрипел: — С добрым утром. — Ой, ты не спал? Лютик оперся на локоть, смотря в глаза Геральту. Тот лишь кинул на него быстрый взгляд, пожал плечами и уставился в потолок. Лютик улыбнулся ему и снова погладил по колючей щеке. — Мне больше интересно, почему ты не спал всю ночь? — спросил Геральт, тяжело выдохнув. — Будто сам не знаешь, — пожал плечами Лютик, а после тихого выдоха сказал: — я поговорил с матерью. Геральт ощутил, как собственное сердце болезненно ударилось о ребра. Он уставился немигающим взглядом в потолок. Возможно, он тоже должен был поговорить с Лютиком. Нормально поговорить. Но как, черт возьми, он должен был это сделать, если он просто хотел закричать ему в лицо: «будь со мной, будь моим, будь для меня». Конечно же он не мог позволить себе сделать это. Неосознанно он сжал его плечо. Лютик выдохнул и покачал головой, мягко улыбаясь. Он сказал, кажется, одними губами, так тихо-тихо, но Геральт, конечно, все услышал: — Я отрекся от престола, — подался вперед, к ошарашенному лицу, и выдохнул прямо в губы: — забери меня. Геральт уставился на него во все глаза. Он так долго думал об этом, что уже был полностью убежден в том, что Лютик выберет остаться здесь на лет пять, чтобы дать своему брату вырасти, а родителям привыкнуть к мысли, что он уйдет. Но он... выбрал его. — Ты что... смутился? Геральт хмуро на него глянул. — Ничего я не смутился. Ведьмаки не краснеют. — У тебя такое лицо, будто ты смущен! Ты не ожи... ай! Лютик взвизгнул, когда Геральт смял его в руках, перевернул на спину и, подмяв под себя, поцеловал. Сжал в своих руках так сильно, что у Лютика даже кости заболели от силы, но он и слова не сказал. Только взял его лицо в ладони, отвечая на такой отчаянный, интимный поцелуй. Едва отдалившись, совсем на немного, так, что они все еще касались носами, Геральт спросил: — Она... они действительно не будут переживать? — Мы договорились, что я буду писать им. Что я буду себя беречь. И отец сказал, чтобы я отрезал тебе голову и повесил ее над камином, если ты решишь, что... — Не продолжай. Не решу. Он не знал, что он там ему сказал, но что бы то ни было, Геральт знал, что он сам едва что-то решит. Теперь, связанные и прибитые друг к другу штормом судьбы, они едва ли что-то решали сами. Ведь все предрешено, так? Геральт совсем об этом не думал, когда снова поцеловал его. Теперь он знал, каково это — целоваться со свободой. Теперь они были свободны. и исключительно друг для друга.
