Дважды душу продавший

      Оружие извлекли грешники, натягивают лук свой, чтобы пронзить нищего и убогого, заклать правых сердцем. Оружие их пронзит сердца их, и луки их сокрушатся. Владимир Мономах

      Над головой серое небо, под ногами — грязная слякоть. Верховенский идет вперед, быстро, не смотря на дорогу перед собой. Перед носом проносится красная машина, он пожимает плечами и идет дальше, не совсем осознавая, что ему все равно. Он нервно дергает рукав пальто, пальцы в перчатках плохо гнутся из-за холода. Когда вернется в тепло, кости снова будет выламывать.       Верховенский останавливается посреди тротуара, достает из кармана сигареты и закуривает, снимая и тут же надевая перчатку на правой руке. Он делает несколько затяжек, зачарованно глядя на сигарету в дрожащих пальцах, и сгибается пополам в приступе хохота. Пара людей оглядываются на него, но Верховенскому все равно.       Смех, нервный и истеричный, раздирает горло. Ему становится тяжело дышать, и смех переходит в судорожные попытки глотнуть хоть немного воздуха. Голова кружится, в пальцах начинает колоть. Верховенский подносит сигарету к губам, промазывая два раза и попадая по подбородку, и снова затягивается. Он давится дымом и начинает кашлять.       Он стоит так еще немного, пытаясь успокоить уставшие легкие, и все-таки немного пугается. Не того, что чуть не умер, — еще и так бесславно, — а того, что ему именно все равно. Верховенский достает телефон, смотрит на время и понимает, что идти придется чуть быстрее. Ему нужно встретить Ставрогина и пойти с ним домой. На измученное собственным равнодушием лицо налезает уставшая улыбка.       С Николаем они познакомились через пару дней после поступления. Верховенский тогда был без шести лет прекрасно образованный политолог, Николай — без девяти лет преподаватель истории искусств. У них было очень-очень много планов, но сейчас обоим лишь бы написать диплом и хотя бы попытаться работать по специальности. Верховенскому очень хочется потом податься в журналистику, чтобы она окончательно убила в нем любовь к своему таланту.       Может быть, закрутись все чуть по-другому, Петр бы сейчас жил с отцом, а не снимал квартиру с Николаем. Может быть, Верховенский, в силу своих возможностей слишком сильно и болезненно любить людей, в итоге бы ненавидел и боготворил Ставрогина одновременно. В то время, когда они начали встречаться, оба были настолько разочарованы в системе образования и окружающем мире, что негатива друг на друга просто не осталось. А потом как-то само по себе и пришло в норму, и срослось.       Верховенский идет, куря уже третью сигарету и видя Ставрогина еще на углу. Тот стоит у стены третьего корпуса их многолюбимого университета. Верховенского снова раздирает смех — теперь только немного отдающий нервозностью, а в основном счастливый. Он расчесывает волосы пятерней, укладывая их назад, и Ставрогин, видимо, как-то его чувствует, потому что тут же поднимает голову и смотрит внимательно.       — Выглядишь слишком довольным, — констатирует он вместо приветствия, когда Петр подходит достаточно близко.       — Мне Эркель перевел деньги за ту курсовую, — Верховенский пожимает плечами, — и мы, вообще-то, утром не виделись!       — А ты скучал? — В голосе Николая умело сочетаются нежность и колкая усмешка.       — Ни в коем случае, — Петр смеется, — мне все время хочется отдохнуть от твоей кислой рожи.       Ставрогин не смеется. Заглядывает в его лицо, изучая бегающие глаза и подергивающийся уголок рта. Верховенский в ответ не отводит взгляд, смотрит прямо и только вздыхает, когда Николай качает головой и цокает языком. Они уходят молча, не разговаривая друг с другом. Может быть, лучше было бы, если бы они друг друга ненавидели. Верховенскому невыносимо, когда Ставрогин лишний раз пытается его прочитать. И за отсутствие страха точно стыдно становится — когда есть, к кому возвращаться, все проблемы кажутся обузой взаимоотношений.       Дома темно. Ставрогин зажигает свет в коридоре, на кухне и в гостиной-спальне, которая и без того, как считает Верховенский, слишком светлая. Николай разбирает свою сумку, Петр валится на диван и достает из-под него свой ежедневник, годичность которого истекла, когда он еще учился в школе. Ему редко хочется писать что-то туда. Ему вообще в последнее время не очень-то и хочется писать. Просто так получилось, что он не может без этого жить.       Все вокруг замирает, даже Ставрогин уносится куда-то на второй план со своими попытками сварить кофе и уследить за ним на электрической плите. Верховенский не знает, что должен высказать всем этим строчкам в своей глупой попытке доказать себе свою индивидуальность. «О, мироздание, я еще не исписался, видишь?» Он закусывает кончик ручки и думает. Любимое занятие потерянного человека — анализировать.       Верховенский отказывается признавать свои проблемы. Точнее так: они, конечно, есть, но живет он с ними очень давно, раньше было хуже, а сейчас у него есть все, на что он так надеялся несколько лет назад. Верховенский кусает губу, снова представляя свои похороны. У него уже картинка до мельчайших деталей: запах сырой земли, мученические лица близких людей, собственное лицо, похожее на маску. Видение похорон, конечно, не такое частое, как призрачное ощущение боли от удара об машину, но его тоже слишком много.       Ставрогин все время пытается понять Верховенского. Он знает его отрывками, но не может изучить до конца, оттого очень сильно злится. Несколько раз даже бил, а Петр даже и не думал защищаться. Заслужил, потому что сам не знает, что именно с ним не так. Он-то видит Ставрогина насквозь. И то, что когда-нибудь тот все поймет и уйдет — тоже видит. Списывает на паранойю, но видит.       Верховенский скидывает дневник с коленей, и Николай оборачивается к нему. Он уже переоделся и теперь выглядит настолько по-домашнему, что внутри что-то сводит. Невротический спазм в ребрах болит и давит на сердце. Это почти аномалия, даже смешно. Верховенский закрывает глаза, слыша, как Ставрогин подходит ближе.       — Хватит его швырять, — говорит тот и кидает ежедневник в ноги Петра.       — Хорошо, — тихо отвечает он, — я посплю немного.       — Ты устал за сегодня? — серьезно спрашивает Николай.       — Нет.       Ставрогин отходит. Верховенский засыпает, стараясь не слушать тихие шаги по маленькой комнате. Ставрогин выключает свет и уходит на кухню. Верховенскому хотелось бы, чтобы тот остался. Но он не просит, потому что еще больше ему хочется провалиться в липкое нечто и хоть немного сократить день.       Петру часто снится что-то похожее. В этот раз он стоит посреди душного подвала, зачем-то наступив на линию пентаграммы, и длинным ножом вскрывает вены на запястье левой руки. Боли почему-то нет. Хлопок, красноватый дым — Верховенскому из сна это невероятно привычно. Но он точно знает, этот раз — последний.       — Ты все-таки решил покаяться? — спрашивает демон с лицом Лямшина.       — Нет, мне надоело, — говорит Верховенский, опустив голову. С руки быстро-быстро капает кровь.       Демон подходит к нему, срывает с его лица фарфоровую маску и хватает за распоротое запястье. Верховенскому не больно. Сон не успевает закончиться, когда он проваливается ад. Дальше — черная бездна. Лучший вариант.