Дважды душу продавший

      Там, куда я ухожу — весна. Я знаю, ты сможешь меня найти.             Дельфин, Весна

      Ставрогин просит Дашу взять машину. Ему нужно съездить, а врач категорически запретил садиться за руль до того, как он пропьет курс антидепрессантов. А может быть, он просто не может поехать туда один. Какой-нибудь таксист вряд ли бы оценил сначала рассказ о тяжкой судьбе Николая, а потом просьбу подождать еще час. А Дашу можно и с собой взять. Ничего ведь с ней не случится.       Они едут в тишине. Даша ждет, когда Ставрогина все-таки разобьет на откровенности. Сама она не особо много знает о том, что произошло в феврале: Николай не распространялся, он даже с отцом Петра, вроде как, не думал объясняться. Просто поставил всех перед фактом. Странный человек, конечно, но Даша его понимает. Она понятия не имеет, что было бы с ней самой, если бы когда-нибудь… Даша скашивает глаза на Ставрогина. Тот ловит ее тревожный взгляд и усмехается, качая головой.       — Ждешь от меня исповеди? — тихо спрашивает Ставрогин, глядя в зеркало заднего вида.       — Ты же попросил меня поехать с тобой, — Даша пожимает плечами, — так что мог бы мне и рассказать.       — Ты думаешь? — Ставрогин серьезен и холоден, и от его тона у Даши, кажется, сердце готово остановиться, — я… они никак не могли мне позвонить, потому что он не взял телефон. Я вернулся домой вечером, уверенный, что все замечательно. Пятница, вечер какого-нибудь старого кино вроде «1984», хотя ему никогда не нравилось… странно. Я до сих пор думаю о том, что если бы мне сначала позвонили, было бы легче. Так хотя бы все, что он написал, было бы не так… неожиданно? Я не знаю, правда.       Даша знает, что говорит он это скорее себе, чем ей. Февраль у них всех выдался паршивым. Сначала Кириллов, потом Верховенский. Есть что-то особое в том, чтобы трагедии случались до весны. Как будто зиму пережить невозможно. Это сейчас май в глаза светит, выпускной у Ивана и самого Николая, и… Господи. Она едва не подпрыгивает на месте, подумав об этом. Зима. Вот, какая она.       Ставрогин смотрит в окно, рассеянно крутя кольцо на безымянном пальце. Он купил его на следующий день после того, как вернулся оттуда. Тогда ему казалось, что это правильно. Ставрогин почти не помнит остаток февраля: кажется, поругался со Степаном Трофимовичем, которого потом всячески выгораживала Варвара Петровна, едва не подрался с Шатовым, и что-то еще. Чуть не сжег ежедневник, точно. Петру бы ужасно не понравилось.       — Я слышала, ты в первое время ездил каждый день, — говорит Даша в обрушившейся тишине.       — Да, — нехотя отвечает Ставрогин, — а потом перестал. Я уже месяц там не был и, поверни, пожалуйста, налево, чувствую себя невероятно виноватым из-за этого.       — Ты? Виноватым? — Даша выглядит искренне удивленной.       — Ну, — Ставрогин снова невесело усмехается, — не одному же ему возводить меня в абсолют. Не волнуйся, ни на кого другого это больше не распространяется.       Николай не держит воспоминания на семи замках, позволяет себе думать над этим и до сих пор пытается понять. Если бы можно было спросить самого Верховенского, то все было бы гораздо проще. Но у того, кажется, мания все усложнять, даже если он об этом не знает. Ставрогин снова думает о том дне. Когда он прочитал прощальные слова Петра, хотелось достать его из той преисподней, куда он успел забраться, и придушить собственными руками. Это до того, как Николай все узнал.       — Я про то, что нельзя испытывать вину за это, — поправляет себя Даша, — это нормально. Ты сам на таблетках сидишь, и если бы он…       — Не смей, — предупреждает Ставрогин, — о чем угодно, но не об этом.       — Ты скучаешь по нему? — тихо спрашивает Даша.       — Я… — он сжимает руки в кулаки, — да. Я ведь смог его простить. Это о многом говорит, учитывая, что он там написал.       Ставрогин нервно трогает край свитера. Это один из тех, что раньше постоянно носил Верховенский. Даже больше, чем сам Николай, кажется. Ему всегда невероятно нравилось, что Петр носит его вещи и делает вид, что совсем не замечает взглядов Ставрогина. А теперь этот свитер пахнет Верховенским и его чертовыми сигаретами. Николай достает новую пачку из кармана и крутит ее в белых пальцах. Даша снова кидает на него быстрый взгляд.       — Ты начал курить? — она искренне удивляется.       — Нет, это для… для него, — Ставрогин вымученно улыбается.       — А. А, да, хорошо, — Даша крепче сжимает руль, — я даже не подумала, извини, я просто…       Николай ничего не отвечает. Оставшийся путь они молчат, думая о своем. Зелень, во всю распустившаяся, пробивается своим запахом сквозь открытые окна. Ставрогину бы очень хотелось, чтобы Верховенский это все увидел, когда только почки набухали. Тому всегда так даже больше нравилось: начало, а не яркость цветения. Как бы не напоказ, а тихо и радостно. Теперь Николай понимает это чуть больше.       Они останавливаются у черной кованной ограды, которую Ставрогин уже успел всю обойти по периметру за эти два с половиной месяца. Возвращаться сюда спокойно. Он выходит из машины, забирает свою почтальонскую сумку, открывает дверь Даше и подает ей руку. Пачка сигарет снова в кармане. Ставрогин идет к кабинке охраны, и немолодой мужчина в черной форме его узнает, ободряюще улыбаясь. Интересно, он всем посетителям улыбается? Или только Ставрогину?       — Все будет хорошо, — говорит Даша тихо.       — Да, — задумчиво произносит Николай, — обязательно.       Он поднимает голову, не замечая голубого неба. Он вообще ничего не замечает: ни крикливых птиц, ни проводов линии электропередач. Перед ним только серый фасад здания психиатрической лечебницы. Там, на третьем этаже, в окне, выученном уже до оскомины, стоит знакомый силуэт в темной футболке. Ставрогин точно знает, что он улыбается.       Ну что же. Домой.

fin.