Дважды душу продавший

      Гвозди точил с августа и до мая, чтобы потом вскочить из ада до самого рая.             Маяк, сам себя распял

      Верховенский, совсем разболевшись, остается дома. Он провожает Ставрогина сонным взглядом и только вздрагивает, когда входная дверь закрывается. Вмиг все становится пустым, противным и уродливым. Дома без Николая находиться страшно: то тени разговаривают, то еще какая дрянь, которую выдумывает воспаленное сознание. Верховенский за это сознание цепляется, словно оно ему вдруг истину настоящую открыло, до которой он не мог дойти очень долго. Болезнь в нем что-то страшное пробудила: то ли головная боль, то ли жар, то ли просто проступившее испариной какое-то мелкое безумие.       Верховенский встает с дивана, достает свои сигареты и идет на балкон. Тот, незастекленный, принимает его с температурой и со всей дуростью, на которую только способен человек в положении Верховенского. Он выкуривает сигарету за сигаретой, во рту становится мерзко, язык кажется опухшим и неповоротливым (впрочем, он не может это проверить оттого, что не позволяет себе ни одного восклицания), волосы пахнут смолами и ужасным табаком.       К Верховенскому приходят странные мысли. Они его пожирают заживо, заставляют задыхаться в бесконечных приступах кашля. Через две затяжки — приступ, раз через раз, будто по расписанию. Кашляет он долго, сухо, с надрывом, будто сейчас же его стошнит от всей мерзости и боли, которые ему уже очень давно надоели. Внезапно поддавшись какому-то ненормальному порыву, он срывается с места, забирая и пачку сигарет, и едва ли полную пепельницу.       Верховенский оставляет дверь на балкон открытой. Более того, он открывает окно в самой гостиной, выходящее на широкую дорогу. Как зачарованный, он смотрит еще какое-то время на бесконечно-быстрый поток машин и набирается копоти, грязи и воробьиных лапок с улицы. Люди внизу почти не ходят. Только машины. Техногенный век, технологии, информация, нечеловечность человеческой души. Пропащий мир.       О, как много бы Верховенский мог дать этому миру, если бы только захотел! Ему вдруг хочется сесть за свой диплом, а потом, будто снова на первом курсе, приходит мысль пойти и в магистратуру, и в аспирантуру и кандидатскую написать, чтобы преподавать и проповедовать, наконец, свои мысли. Будет, как отец, может быть — только умнее, несомненно, а оттого немного несчастнее. Верховенский так много уделяет этой мысли, отдается ей всецело, еще останавливая себя, чтобы не дойти до главного. После главного он окончательно убедится. А убеждаться пока страшно. Но и это пройдет.       Петр не знает, за что уцепиться следующим. Нужно про людей или про талант, но, думая про людей, нужно будет и про Ставрогина, а его хочется оставить на самый-самый конец, чтобы, когда отказывался, было самым больным. Верховенский идет на компромисс с собой. Он представляет всех людей, на которых влиял, своих далеко-знакомых друзей, преподавателей в университете, каждого, кто называл его умным и талантливым. Он признает свой гений, вспоминая утвердительный ответ издательства. И теперь уже можно думать об этом.       Верховенский планирует написать книги. Он окончательно отказывается от слов Степана Трофимовича, уверенный в том, что действительно читает и понимает людей. Каждый, кого Верховенский знает, предстает перед ним моделью, которую можно вертеть, как вздумается. Он позволяет себе придумать манипуляции и подлости, зная, что им не суждено сбыться. Это ничего. Главное — идея.       Верховенский проникается любовью ко всему, что написал за свою недолгую жизнь. Искренне любит каждое слово каждой своей истории, герои наконец-то не раздражают его, а восхищают своей живостью. Он смотрит на них и на себя так, как смотрят те, кого он уже успел очаровать. Перед ними, наверное, стоило бы извиниться.       Поток мысли снова и снова хочет повернуться к Ставрогину, и Верховенский все-таки позволяет себе. Он думает о будущем, о том, что будет потом, приходя к выводу о настоящем счастье. Он никогда не надеялся на прощение, а Ставрогин даже его вины и не признал, когда всю мерзость все-таки увидел. Верховенский приходит к выводу, что дальше им никак уже не разойтись. Пришились, прижились, сошлись, склеились, сплавились. Он никогда не думал, что будет испытывать столько всего хорошего и прекрасного к одному человеку. Ему, кроме Ставрогина, по-настоящему никто не нужен. Остальные — толпа, чтобы восхищались.       Верховенский идет к шкафу, достает один из любимых костюмов и одевается. Этот ему, конечно, нравится чуть меньше, но так нужно. Он надеется, что Ставрогин поймет это — тот точно знает, какой именно любит больше, потому что сам его купил. Тот самый, подаренный на Новый Год, из которого Верховенский бы не вылезал, если бы только мог. Но он сделает все, чтобы осталось в итоге так, как именно хочется. Это сложно, но Николай поймет. Только он и поймет, потому что он теперь точно умеет Петра читать.       Он берет свой ежедневник и черную ручку и садится на диван, подобрав ноги. Рядом лежат перчатки, но Верховенский все еще не знает, стоит ли их надевать для конечного результата. Решает, что нет. Встает, достает второй костюм и аккуратно раскладывает его на диване. Сверху кладет перчатки. Все. Вот здесь можно и начинать писать — именно с этого момента. Верховенский спешит, боясь растерять всю веру в себя. Тогда уже ничего не получится — нужно только с верой, иначе нельзя.       «Вот здесь я и кланяюсь. Со всей честью, на которую способен человек в моем положении, скажу, что нисколько за свои слова не прошу извинить. Не чувствую вины, потому что быть ее не может. Кириллов был неглуп, но я умнее его, оттого ощущаю душевное спокойствие и уверенность. Если уж и у него получилось, то у меня — несомненно.       Я делаю это исключительно из корыстных целей, из себялюбия и желания объясниться. Мой дорогой отец, который, — если ад все-таки существует, — будет гореть там вместе со мной, всю мою жизнь вбивал в меня мою нелюбовь к себе. Он говорил, что и я, и жизнь моя ничего не стоят, пытался сделать из меня серого человека, чтобы я случайно не посмел затмить собой блеклый свет его ума. Но он не понимал одного: луна светится оттого, что солнце так решило.       Я в полном уме и не совсем полном здравии пишу эти строки, чтобы вы осознали, и только для этого. Сегодня я понял, какой успех меня ждет, если я только захочу: я напишу не одну успешную книгу, буду знаменит, буду по-настоящему хорошим преподавателем, смогу хоть что-то изменить в этой бедной-бедной стране, мной будут безвозмездно восхищаться, а я буду так же, как прежде, критичен к себе, а оттого еще лучше. Самое главное: я буду счастлив с человеком, которого люблю гораздо-гораздо больше себя и всего мира. Я явственно это понимаю, более того, именно понимание сейчас окончательно уверило меня в том, что я должен сделать.       Я всегда хотел изменить мир. Я всегда хотел, чтобы мной восхищались, чтобы другие (кроме вышеназванного человека) рядом со мной ничего не стоили. Я столько всего бы сделал, если бы только захотел. И я лишаю этот мир будущего со мной с полной уверенностью, что без меня он потеряет несоизмеримо много. Я шел к этому долго, я не позволял себе додумать до конца от страха, что страх смерти совсем-совсем потеряю. Но теперь мне ничего не страшно. Я на вершине своего таланта и своего пути. Дальше только невероятная смерть гениального человека.       На этом публичная часть моего послания заканчивается. Если посторонние прочитают дальнейшее, то будут лезть в искренне не их дело, а потому я заранее их презираю.       Коль, я не прошу прощать меня. Это вообще неважно, потому что ты наверняка будешь ненавидеть и презирать меня за то, что я напишу дальше, но ты ведь понимаешь. Ты по-другому не сможешь, если я это напишу. Если ты прочтешь. Но я напишу, а ты прочтешь, и будет так, как я сказал. Но для начала: я люблю тебя. Я люблю тебя больше, чем кто-либо когда-либо посмел любить тебя.       Ты не должен забывать меня. Видишь, я начинаю. Я не желаю тебе отпустить и вспоминать обо мне лишь со светлой грустью, когда ты женишься на ком-то достаточно хорошем для тебя (никто не будет достаточно, потому что после моей смерти ты еще лучше, еще невероятнее станешь). Я хочу, чтобы ты помнил меня. Чтобы все дни, что ты провел со мной, были самыми счастливыми в твоей жизни. Чтобы все воспоминания ранили тебя, вскрывали тебя, и единственное, чего бы ты хотел, это быть со мной и дальше.       Не будь счастлив без меня, я прошу. Не вини себя в том, что я сделаю: это только на моей совести. Если бы я мог сейчас хоть немного поверить в свою ничтожность, то я бы ни за что тебя не оставил.       Прощай. Я очень сильно любил тебя».       Верховенский встает с места, покачиваясь, вмиг осознавая, как в комнате холодно из-за открытых окна и двери на балкон. Он оставляет ежедневник раскрытым на первой странице своего послания и идет в прихожую, оставляя и телефон, и наушники. Сначала ему хотелось умереть под музыку, но теперь он думает, что лучше так, слушая звуки этого города. Города, который он сейчас невозможно сильно полюбил.       Верховенский обувается и тут же срывается с места — снова в гостиную. Он проверяет, достаточно ли хорошо слышно звуки с улицы, с дороги. Слушает какое-то время, приходит к выводу, что да, слышно, и только тогда уходит. Он не смотрит ни на стены с обоями, которые сам выбирал, ни на пальто и куртки на вешалке — уходит так, в одном костюме.       Если бы сейчас кто-то стоял в прихожей, прислонившись к закрытой на ключ двери, — единственное, что Верховенский взял с собой, — он бы услышал громкие шаги на лестнице, переходящие в почти панический бег. Петру невероятно страшно, что сейчас он растеряет всю веру в себя и умрет тогда, как все: со страхом, от отчаяния. Он даже про себя не смеет назвать свою выдумку самоубийством. Это убийство себя, жертва теории вероятности и альтернативной истории.       В гостиной тихо. Сквозняк, который до этого тревожил Верховенского, перестает существовать, а оттого листы ежедневника не переворачиваются, оставаясь на странице послания. Прозрачные шторы, собранные серебристым держателем, едва движимы. Последняя сигарета, которую выкурил Верховенский, до сих пор тлеет в пепельнице. В комнате ужасно пахнет именно что сигаретным дымом. Николай Ставрогин терпеть не может, когда так пахнет.       Еще некоторое время ничего не происходит. За окном слышно все тот же быстрый трафик, на который так засмотрелся Петр. Его лекарства, суточную норму которых он все-таки выпил перед тем, как окончательно додумать свою мысль, лежат на тумбе рядом с диваном.       Февраль в этом году теплый. С улицы слышится визг шин и пронзительный гудок машины. А дальше, всего через бесконечно-короткое мгновение, звучит глухой и одновременно с этим оглушающий грохот.