Недостойные

      Дождь. Благодать простого фермера, пытающегося прокормить голодные рты. Трагедия ребенка, предпочитающего резвиться под солнечными лучами так, словно в мире нет никаких ужасов, а существует лишь этот прекрасный момент детства. Беззаботный. Теплый. Капли отбивают ритм по уставшей земле. Она, вздыхающая поднятой пылью, напитывается живительной влагой.       Очищение? Небо, кажется, тоже плачет. Скорбит по своей возлюбленной, в тело которой впитывается кровь. Пытается смыть с земли горечь, преследующий везде и всюду запах смерти. Может помочь только этим – убрать пятна, замаскировать их где-то в глубине страдающей кожи, покрытой просторами лесов и полей. Может только таким образом дотянуться, утешить, показать, что делит страдания с ней. Они – лишь сторонние наблюдатели, не в силах влиять на трагедию человечества. Не в силах исправить.       Природа дает крупицы – возможность вырастить урожай, восстановить хоть какие-то силы, ресурсы после падения стены Мария. Продуктов не хватало. Беженцев, переполнивших Розу, ресурсами этих земель прокормить было практически невозможно. Голод. Снова смерть. Мучительная, безобразная, с торчащими ребрами, которые обтянуты тонкой смуглой, от постоянного труда на полях, кожа. Детские впалые щеки, огромные глаза, смотрящие прямо в душу с простой и чистой наивностью, надеждой, когда грязные исхудавшие руки тянутся в просьбе о милостыне. Мясо, ставшее почти валютой в расслоенном обществе, могли позволить себе только богатые, кичащиеся перед бедняками сочащимися кровью свежими кусками. Военная полиция, что бросает обглоданные кости в миску старикам, – мерзость, которая всплыла после мирных времен, заставивших население расслабиться, стать мягкотелыми доморощенными поросятами, принимающими спокойствие так, будто титаны больше не угроза.       Неровные дорожки стекали по стеклу, оставляя за собой разводы. Глаза цвета бушующей за окном стихии неотрывно следили, как одна капля догоняет другую, сливаясь, в конце концов, воедино, словно им было суждено пройти этот путь вместе. Затем они терялись в общем потоке, пропадая в иссохшей от времени деревянной раме, чтобы затем упасть куда-то в траву. В голове шумом дождя копошились мысли, как беспокойные и занятые работой муравьи. Что было бы, не выбери Эрен разведку? А если бы исполинских размеров Колос и непробиваемый лезвиями солдат Бронированный не разрушили стену, потом исчезнув на несколько лет? Если бы только не случайность в виде забредших в родительский дом работорговцев… Микаса тряхнула головой, из-за чего волосы упали на лицо, зашторивая прядями обзор. Веки слегка опустились от тяжести невольных размышлений, навеянных погодой и ноющей болью предплечья, туго перемотанного бинтами.       Она слегка пошевелила пальцами, переводя на них меланхоличный взгляд. Теперь обуза. Не вторая надежда человечества, а сломанный механизм, на неопределенное время переставший выполнять свои функции. Ладонь сжалась в кулак. Следующая вылазка запланирована на ближайший месяц… Короткий выдох сорвался с розоватых слегка обкусанных за последние часы губ. Травма – пропуск миссии – будет стоить слишком дорого. И эту цену заплатит не она. Ценой станут жизни таких же ребят, самоотверженно бросающихся на огромных прожорливых монстров. По возрасту еще дети, по силе духа уже превосходящие многих взрослых. Ресницы дрогнули, глаза закрылись. Сверкнула молния, разрезая темное грозовое небо. Послышался приглушенный стенами раскат грома. Что-то внутри треснуло в тот же момент. Душа словно раскололась на «до» и «после». Комок, сотканный из сожалений, перекрыл глотку, мешая сделать следующий глоток.       

***

      Он пил чай – очередная попытка привести разум в порядок. Попытка сохранить хотя бы видимость привычного распорядка в творящемся хаосе. Вены на кисти вздулись от слишком сильного напряжения пальцев. Он сжимал бедный фарфор, как сжимал бы сейчас УПМ в условиях опасности, борьбы за выживание, когда нервы натянуты, а адреналин толчками сердца волной разливается по артериям, венам, мельчайшим капиллярам, обжигая каждый сосуд. Барабанящий по крыше и земле звук ритмом отстукивал в тяжелой голове. Как всегда хмурое выражение лица. Для него почти нейтральное… Но едва заметная морщинка меж изогнутых бровей выдавала внутреннее смятение. Почти беспомощность. Бессилие. Безвкусная жидкость наполнила полость рта, потекла дальше по горлу. Горечь на корне языка. Откинулся на спинку стула, чтобы расслабить уставшие мышцы, которые поддерживали позвоночник слишком долго. Момент слабости – непозволительная для капитана роскошь. Непозволительная настолько, что кажется нереальной. Эфемерной, как сон, как мечты о спокойствии. Перед глазами больным напоминанием мелькнул фантом красного с русым. Прикрыл глаза, стараясь прогнать образ из прошлого. Не помогло. Картинку, выжженную на сетчатке, так просто не стереть.       Густую тишину прорезал тихий вздох, казавшийся почти полустоном в отсыревшем пространстве. Он уже видел комки грязи, мокрые следы от ботинок, лужи тут и там по углам замка… Уже давно остывший чай был допит большим глотком, после которого скривились губы, – на зубах неприятно заскрипел осадок. Последовал еще один звук – стук фарфора о край стола. Он отразился от стен, а затем проник в уши. Туда, где все еще работал измотанный мозг, генерировал все новые и новые нейронные связи. Эхо отскакивало по черепной коробке, больно било по вискам, заставляя челюсти сжиматься до желваков.       Аккерман. Такая же фамилия, как и у него самого. Тот же серьезный, холодный взгляд. Та же отстраненность. Те же боевые навыки, пока не отточенные, но уже выдающиеся. И сила. И привязанность того же характера… Только вот своих родных он давно потерял. Мать, что умерла от голода, не видя солнечного света Бог знает сколько лет… А видела ли хоть раз? Так ли важно солнце, когда на твоих руках маленький ребенок с впалыми щеками и огромными, уже взрослыми глазами, слишком осознанными. Понимающими. Усмешка. Такая несвойственная ему, его натуре. Сын бляди, как сказал бы Кенни. Зато какой выдающийся. Первая надежда человечества. Хотелось сплюнуть.       Леви был взращен извечной грязью, жестокостью, темнотой и холодом. Недоеданием. Борьбой за каждый кусок зачерствевшего хлеба. Ножом, вонзающимся под ребра очередному «богачу», возомнившему себя элитой этого прогнившего насквозь места, пропахнувшего кровью, потом, мочой и чем-то давно утерянным, похожим на полупрозрачную пленку, застилающую глаза слезами. Вера? Ее там точно не было. Как и хорошего. Кроме всполоха ярких волос и уже почти позабытой озорной ухмылки. Поджал губы.       Спасти всех невозможно. Невозможно всех защитить, уберечь. Невозможно повлиять на предписанную кем-то судьбу. Невозможно исправить прошлое. Можно только до блеска натирать сапоги, протирать пыль, выдраивать каждый уголок убежища, словно это очищало не помещение, а душу, саму его суть. Выскабливало пятна из глубины груди, где все так же ровно билось сердце. Почему-то сердце билось именно у него за ребрами. Не у Петры, не у Оруо, не у Гюнтера, не у Эрда. А у него. Чем заслужил? Заслужил этот шанс наслаждаться ветром на коже, теплом солнца, каплями дождя. Он. Не они. Хотелось закурить. Скрыть табачным дымом затхлый запах кабинета.       Если бы он не задержался… Если бы до этого не позволил провести тренировку без него, то она бы не получила травму. Не лежала бы сейчас в больничном крыле, покалеченная собственным братом. А ведь он так и не научился генерировать броню наподобие Леонхарт… Почти бесполезный. Агрессивный. Зазнавшийся. Извечно скандирующий что-то про отмщение, спасение человечества, пресловутую цель. Мантра. Да, необходимая, но такая вынужденная, такая вымученная. Заученная и отскакивающая от зубов. Желудок скрутило. Тошнота желчью собралась в пищеводе, подступая к кадыку – ставшее привычным ощущение, подавленное натужно проглоченной слюной. Словно подавился. Закашлялся. Взгляд в стену. Глаза скользят по неровностям камней, подмечая каждую неровность, каждое пятно плесени.       Мыслительный процесс дал сбой. Хотелось вызвать ее. Увидеть перед собой. Отчитать. Запретить появляться рядом с Йегером. Предостеречь. Сказать, что все это закончится плохо. Не для остальных – для нее. Откуда эта забота? Может именно это ощущал Кенни, когда учил его обхватывать тощими слабыми пальцами рукоятку ножа? Они и правда были похожи. Но жалости Леви к ней не испытывал. Скорее близость из-за… схожести. Определенно только из-за нее. Дождь за окном превратился в ливень. Грянул гром. Молния прорезала блеклое небо ослепительной вспышкой, отразившейся в поблескивающем стекле. На мгновение среди этих удушливых стен стало светло. Ярко.       Дежурный рядовой возле двери получил приказ. Ожидание повисло мутной пеленой.

***

      Пролеты замка сейчас казались совсем чужими. Пустыми. Леденящими что-то засевшее глубоко внутри нее. На влажной от бушующей за стенами стихии тускло подрагивал свет факелов. Они потрескивали от сырости, напоминая почти стертый из памяти звуки сгорающего хвороста и дров в очаге родительского дома. Микаса слегка прикрыла глаза, переносясь в более беззаботные времена. Во времена, когда еще не было Эрена Йегера в ее жизни. Когда теплые, нежные и заботливые руки ее матери перебирали длинные смольные волосы, гладили по щекам перед сном, а тихий голос мурлыкал колыбельную. Тогда тоже была непогода. Лес шумел и словно вздыхал под порывами ветра, но она была в безопасности, окруженная уютом и хлопотами родителей.       Она не помнила их лица. И голоса. Помнила только окоченевшие трупы и кухонный нож, которым еще днем ранее нарезала овощи для супа. Помогала маме готовить обед. Помнила черен, торчащий из спины одного из работорговцев. Но не внешность самых родных и близких людей.       Привычным движением поправила шарф. Кроваво-красный. Скорее по привычке, которую приобрела с годами – она так себя успокаивала. Закреплялась в настоящем моменте, прогоняла образы из прошлого. Стук сапог отражался от камней, искажался в до странного жуткий отголосок. Но это не было страхом или любым другим человеческим чувством. Скорее осознание переменчивости не только всего мира, но и ее собственной жизни. Почему-то именно сейчас бинты сковывали сильнее и ощущались чужеродными. Как и извинения Эрена после инцидента на тренировке.       Дело было вовсе не в боли, не в потере возможности сражаться, не в том, что очередной шрам, подаренный сводным братом, будет красоваться на ее коже…        Невольно коснулась прохладными пальцами тонкого рубца на скуле. Он уже почти совсем не виден – потерял краску с неумолимым течением времени. Хотелось расцарапать кожу. Отбросила эту мысль, резко опустив руку, из-за чего больно хрустнул локоть.       Предательство. Микаса расценивала поступок Эрена, как предательство. Дружбы, семьи, их связи, которая, как она думала, была у них достаточно сильной. Ошибалась. Боль все же была, но иного характера – душевная. Солнечное сплетение болело так, словно кто-то с особым пристрастием воткнул туда тонкую с зазубринами спицу и методично протыкал сердце, оставляя после себя рваные раны, брызжущие кровью в полость тела, свернувшиеся где-то на диафрагме, заставляя дыхание сбиваться, а грудь тяжелеть. Она не задыхалась, вовсе нет, но каждый вдох приходилось делать с усилием ей несвойственным. Раньше дышалось легче. Теперь же сам воздух казался спертым, тяжелым.       Зачем капитану понадобилось ее видеть? Отчитать в его излюбленной манере? Указать на ее глупость? Позлорадствовать? Сейчас ее это едва ли волновало. Она считала полученный перелом своей виной и готова была понести ответственность, наказание, выслушать колкость и насмешки. Ей и раньше была свойственна апатия ко всему миру, если это не касалось Эрена и Армина, но сейчас даже они не заставляли о чем-то заботиться. Все вмиг оказалось пресным, как вкус каши из кадетского корпуса, которую Микаса по своему обыкновению размазывала в тарелке, словно это действие могло добавить сладости в серую массу. Таким же блеклым пятном размывалось и все вокруг. Мир потерял окраску. Разочарование липким слоем покрыло каждую клетку кожи. Наверное, так люди разочаровывались в разведке, в правительстве? Каждый день год за годом по мельчайшей песчинке недовольство складывалось в огромную песчаную кучу. Пустынный бархан, как написано в книге Арлерта.       Стук каблуков прекратился. Перед глазами знакомая потертая дверь. Рука взметнулась, задерживаясь на пару мгновений. Ударила всего три раза – почти как их собственный шифр. Она знала, что Леви уже выучил, как звучит ее вторжение в его личное пространство. Вспомнились отчеты и бессонные ночи, проведенные в этом идеально чистом кабинете.       

***

      Эти короткие три удара вырвали его из задумчивости. Капитан перевел взгляд на часы. Полчаса. Слишком долго. Путь из больничного крыла до его кабинета занимал не больше пятнадцати минут. Вновь надломил брови. Столь долгая заминка настораживала. Привыкший ожидать от всего на свете подвох Леви вновь выпрямил спину. Неприятно засосало под ложечкой.       — Войдите, – голос хриплый после долгого молчания, но прокашляться не позволял статус, а может гордость, он сам не знал.       Она скользнула в кабинет, тихо притворив за собой дверь. Бинты на руке, чуть прикрытые наспех накинутой форменной курткой, были похожи на белый флаг, словно она уже негласно сдалась. Не ему. Не ситуации. Произошедшему. Между ними повисло молчание, которое никто не торопился нарушать. Она, как младшая по званию, не могла начать разговор, тему которого не знала; он же в свою очередь пытался упорядочить нагроможденные в голове мысли, усмирить их, разложить по полкам, рассортировать. Немного запоздало Микаса отдала честь – слишком неуклюже с непривычки. Перелом заныл.       Кивок с его стороны. Серо-голубые глаза следили за ее ничего не выражающим лицом. Ни признака дискомфорта, ни стыда. Ничего. Будто кто-то щелкнул рубильник, выключая у нее все эмоции. Жестом подозвал подойти ближе. Все так же молчал. Тихо скрипнул по деревянному полу стул, резанув по ушам стонущим звуком, когда Леви поднялся и прошел к окну. Смеркалось. Свинцовые тучи, нависшие плотной вуалью, скрывали любой намек на проблеск солнечного света. Дождь то затихал, то вновь набирал силу. Порывы ветра били в тонкое стекло, которое дрожало и звенело, аккомпанируя заунывному мотиву грозы.       — До полного восстановления ты отстраняешься от службы, дежурств и тренировок, – в горле першило, вышло сухо, почти черство, — Приказ на столе. Можешь ознакомиться. Обжалованию не подлежит.       Ему было проще не смотреть на нее, не видеть реакции. Не видеть тот огонек непокорства, который каждый раз блестел на дне серой радужки, как вызов для него самого. Поэтому стоял, отвернувшись к окну. Следил за редкими молниями, за листвой на качающихся деревьях – за чем угодно, но не за Микасой Аккерман.       Тонкий слух уловил лишь шорох одежды, тихий шелест бумаги с ровными, аккуратными буквами. Вновь тишина, в которой слышался только отголосок их дыхания.       — Работа с отчетами? – все такой же ровный голос. Безэмоциональный.       Леви обернулся, вновь прошелся взглядом по нейтральному более бледному, чем обычно, лицу. Зацепился за шрам. Опустил глаза на тонкие пальцы, бережно сжимающие приказ. Странность ее спокойствия только усугубляла его тревогу. Волной от желудка поднялось раздражение, природу которого он и сам себе не мог объяснить. Что-то явно было не так. По позвонкам пополз холодок предчувствия. Нехорошего предчувствия. Неужели она не будет спорить? Не будет, как это было обычно, пререкаться? Микаса не отреагировала на отдельный пункт о не приближении к Эрену Йегеру, но решила уточнить про отчеты? Или капитан сходил с ума, или мир постепенно разрушался окончательно.       — Травма не помешает перебирать документацию, рядовая Аккерман, – он проговаривал это почти осторожно, словно примерил на себя шкуру хищника, пытающегося не спугнуть ничего не подозревающую добычу. Очередной раскат грома почти оглушил.       Микаса кивнула и вернула лист на прежнее место – с выверкой до миллиметра, будто и правда была только лишь механизмом, выполняющим любое действие с ужасающей точностью. Перфекционизм. Но сейчас это не восхищало. Оно заставляло дрожать поджилки, а челюсти сжиматься до появления желваков. Ее молчание, взгляд, направленный на него, но проходящий сквозь него – все кричало, что что-то не так. Хотелось вывести ее из себя. Вернуть ее прежнюю неприязнь к нему. Увидеть злость на этом почти кукольном идеальном лице.       Медленно и размеренно обошел стол, встал напротив. Слишком близко – настолько, что дыхание смешивалось, согревая продрогшие губы и нос. А затем столкновение плоти с плотью. Поцелуй. Грубый, небрежный. Это не было актом привязанности, не было пожаром эмоций… Провокация. Подчинение. Стремление добиться хоть какой-то реакции, потому что ее отсутствие выводило из себя.       Она была неподвижна. Застыла в моменте. Казалось, не дышала. Только ресницы дрогнули, но глаза так же оставались открытыми. Микаса не ответила. Но и злости тоже не было. Он хотел покорности – она ее дала.       Леви больно прикусывал ее мягкие губы, проводя по следам от зубов языком – хотел увидеть дискомфорт. Получил лишь безразличие. Горячий, почти гневный выдох опалил ее рот. Капитан отстранился, тихо зарычав от разочарования. Резко отошел. Отвернулся, сжав кулаки, чтобы сохранить контроль над эмоциями.       — Ты думала, что у таких, как мы есть будущее? Что мы можем надеяться? Мечтать? Желать? – его голос сбивался от противоречивых эмоций, он окончательно потерял контроль, как и буря, бушующая за окном, — Мы звери, твари, которым чуждо тепло, чужды любовь, близость и привязанность.       Он почти шипел в своем монологе. Знал, что спорит отчасти с самим с собой, себе же пытается что-то доказать. Все эти годы выходило плохо. И сейчас тоже. Язвами внутри лопались прошлые ошибки, оспой зудели где-то под кожей, оставляя фантомное желание разодрать ногтями кожу, пробраться внутрь, избавиться наконец от червей, копошащихся меж капиллярами.       А она… Молчала, уперевшись глазами в мутноватое от дождя стекло. Микаса абстрагировалась. Заперла свою личность глубоко внутри, сбегая трусливо, как хотелось сделать в детстве. Сейчас на нее волнами накатывала только усталость, которая много лет была подавлена целью защитить близких, уберечь их от всевозможных бед. Раньше она просто не могла себе ее позволить. Не могла опустить плечи, выдохнуть, расслабиться. Но сейчас…       — Можешь идти, – лишенный каких-либо эмоций голос капитана в очередной раз разрезал густой воздух кабинета. Больше он к ней не повернулся.       Микаса бесшумно покинула кабинет. Дверь закрылась. Фигура Леви сгорбилась. Шторы были резко задвинуты. Мерцание молний прекратилось. Остался только гром.