Недостойные

      Бег может спасти жизнь. Легкие горели при каждом судорожном вдохе. Ноги словно были чужими – чувствительность в них пропала километр назад. Волосы неприятно липли ко лбу, покрытому испариной пота. Тонкие черные пряди казались на бледном лице трещинами, сколами на искусно сделанной хрупкой чашке.       Газ в баллонах давно закончился. Невозможность подняться в воздух – приговор. Ботинки скользили по опавшей рыжей хвое, затрудняя и так сложный путь. Деревья – необхватные. Ветви слишком высоко – не обнадеживало. Как и доносящиеся со всех сторон крики. И звуки обламывающихся лезвий. Короткий взгляд вниз – последняя пара. Они стучали в ножнах. Этот звук неприятно бил по перепонкам, как напоминание о ее беспомощности и единственном призрачном шансе на спасение.       Прохладный ветер приносил не только свежесть, обдавая горящие щеки, но и запах смерти. Тот, который ни с чем не перепутаешь. Кровь металлическим привкусом повисла на корне языка. Во рту пересохло. Сглотнуть невозможно.       Единственно желание – спасти отряд. Сделать хоть что-то. Уберечь хоть кого-то. Сознание пронзил хруст. Ветвь? Взгляд на короткую секунду обратился вверх – промедление с шансом на потерю ориентации в пространстве. Сейчас чужое, но такое до боли знакомое лицо с застывшей гримасой ужаса. Вывернутая неестественно шея. Спина, выгнувшаяся в изломанной, как у тряпичной куклы, позе. Пронзительные голубые глаза. Потухшие. Светлые волосы, окрашенные в бордовый. Криста. Немой крик застрял в горле.       Всего секунда на осознание.       Бежать. Бежать. Бежать.       Где-то там Эрен. Армин. Саша. Конни. Жан. Весь 104-й кадетский корпус. Их образы мелькали где-то на периферии сознания. Нельзя было их потерять. Кто же тогда останется с ней рядом?       Что-то сбило с ног. Спина влетела в ствол. Затрещала кора. Она ли? Или позвонки? Боли не последовало, но диафрагма отказывалась подниматься. В радужке отражалась крона, пледом укрывавшая голубое небо, пряча солнце от взора своими пушистыми лапами. Смеркалось.       Чужой вопль привел в чувства. Заставил подняться и, прихрамывая, вновь пуститься по лесу. Сканировала пространство, пытаясь отыскать источник звука. Снова светлые волосы. Армин в руке титана. Слишком высоко. Не достанет.       Обхватила рукоятки плотнее. Пальцы хрустнули. Ноги. Перерезать бы связки у ступней и… Остановилась. Его больше не было. Исчез за колонной желтых зубов. Глотка чудовища дрогнула очертанием тела. Веки обожгло. Зрение затуманилось. От колен разлилась мягкость лесной подстилки. Не успела. Ребра обожгло. Голова повисла болванкой. Земли больше не было. Была странная невесомость и смрад, опаляющий лицо. Гниение. Клок прядей с частью скальпа. Кровь. Влажность огромного языка. Удушье. Темнота.       

***

      Сердце билось загнанной птицей, когда глаза распахнулись. Незнакомая обстановка больничной палаты дезориентировала. Руки пытались нащупать хоть что-то знакомое, чтобы избавиться от чувства паники. Ужаса. Гипервентиляция. Вдохи короткие. Рваные. Не насыщают кислородом кровь. Головокружение. Свалилась на холодный пол, больно ударяясь коленями о твердую поверхность. Щекой прижалась к шершавому камню. Слабость.       Темное пятно на идеально белых бинтах. Надавила пальцами, чтобы почувствовать боль. Ничего. Что было на самом деле сном? Подушечки маслянистые. Кровь затекла под короткие ногти. Выглядела черной в тусклом свете. Словно земля забилась. Лихорадочно попыталась выскрести эту темноту. Тщетно. Каемка осталась. Как и удушливое ощущение потери. Хрип спазмированного горла, смешивающийся с отстуком дождя.       Монотонный шум напоминал гул в лесу. Зубы сжимались, прикусывали щеки, пока рецепторы не почувствовали все тот же медный привкус. Постепенно подкрадывался тусклый рассвет. Палата постепенно приобретала черты. Сердцебиение замедлялось. Дыхание приходило в норму.       За дверью палаты ритмично отозвались шаги, звуком выдавая солдатскую выправку. Тяжелые сапоги отзывались привычным топотом – дежурные? Явно они. Медсестры обычно семенили, наспех перебирая ногами, стараясь успеть помочь стонущим, ахающим разведчикам, получившим травмы на прошлой вылазке. Их боль Микаса особенно четко слышала по ночам, когда форт сонно молчал.       Медленно негнущиеся конечности поддались нейронному приказу. Неловко села. Потерла щеку здоровой рукой, пытаясь стереть неровные следы на коже. Все тело болело. Личинка тревоги все еще копошилась в области сердца, хотя уже и не выгрызала жвалами отдельные его части. Саднило колени, обретшие красноватый оттенок. Неизбежно появятся синеватые разводы, напоминающие вечернее и ночное небо Шиганшины. Переливы цвета. В своей уродливости все еще красивые, пейзажные.       Красота? Что-то чуждое, о чем прежде она не задумывалась. Не обращала внимание на рассветы, полевые цветы, кружащих пчел вокруг цветастых бутонов. Не видела тени листвы, не осознавала радости смеха. Ее жизнь словно и не была ее собственной. Кружилась канителью вокруг Эрена. Вразумение. Забота. Защита. Последнее слово звучало набатом.       Фантомной болью отозвался шрам. Первое задание – рискованное, едва ли полностью продуманное. Надежда для тысяч людей. Простых людей, которые желали иметь лишь кров, пищу и безопасность. Битва за Трост. И первый испуг за себя, а не за сводного брата. Впервые она чувствовала себя настолько уязвимой – огромный титан, пытающийся ее… убить. Собственная смерть и погружение в небытие до того момента казались далекими. Нереальными. Ее сила казалась существенной. Микаса сама для себя была неуязвимой.       Кое-как забралась в постель, в очередной раз переводя взгляд в мутное окно. Тело расслабилось в мягкости матраса после жесткого пола. Стекло, разрезанное каплями. Хмурое небо. Тусклый вид. Надорванный лист зацепился за раму, дрожа под порывами ветра. Он пока еще зеленый, но вскоре пожухнет, пожелтеет, а после превратится в невзрачную бурую крошку. Если, конечно, улетит навстречу просторам, подхватываемый воздухом. Может унесется вдаль, достигнет синего моря, которое пророчил Армин, проплывет огромный путь до другой земли…       Распахнулась дверь, впуская в палату коридорный воздух.       

***

      Бессонная ночь давила на глаза. В них будто засыпали песок – саднили, моргать было больно, а буквы на желтоватой бумаге расплывались. Возвращало в прошлое, в котором извечный полумрак давил на зрачки. Сублимация скорее усугубила тревожность.       Поцелуй… Бессмысленность. Леви не знал, зачем сделал это. Выплеснуть эмоции? Абстрагироваться от чувства вины за ее травму? Он не обязывался оберегать и заботиться об этой девчонке… Так почему? Почему затапливала неясная ответственность? Который раз за последние часы взъерошил волосы, словно беспорядок на макушке мог привести в порядок мысли. Усмешка растянула губы.       Бережливость не позволила закурить вторую сигарету подряд – поездка в город по планам слишком далеко. Вместо этого взял последнюю спичку из коробка. Провел по терке, состоявшей из бордового фосфора. Красноватая головка почти сразу вспыхнула, озаряя теплым желтоватым светом осунувшееся от усталости лицо. Тусклый огонек сполз на древко. Кончики пальцев обдало теплом.       Горение, прозаично похожее на человеческую жизнь – вспышка, потом тление, которое до конца никогда дойти не могло. Мешали другие факторы. Будь то ветер, влажность или же препятствие в виде чужого вмешательства. Пламя подползло к коже и потухло. Зазря использованная спичка отправилась в мусорное ведро. Система таким же образом выбрасывала солдат, исполнивших свою функцию. Умерших ради… Он сам не знал, ради чего. Человечества? Оно вполне прекрасно существовало до потери Марии, а каждый солдат разведкорпуса считался нахлебником, тратящим людские налоги на что-то бессмысленное. На жестокую смерть.       Вспомнился отец Петры. Замужество… Размозженное о ствол дерева тело. Коричнево-красный, впитывающийся в рытвины пробки и луба, заполняющая собой поры и безжизненные клетки.       Не заметил, как пальцы смяли лист, смазав свежие чернила. Углубления подушечек окрасились тусклым черным. Очередная грязь. Испорченная страница отчета. Выдох – сохранение самообладания. Сжал бумагу в кулак и откинулся на спинку стула. Взгляд – в трещины на потолке, переплетающиеся между собой, создававшие рваный узор на отсыревшем камне. Каждая, вероятно, хранила в себе давно забытую, никем не записанную историю. Чьи-то выдохи, возможно, крики, улыбки и смех. Разговоры. Потаенные откровения.       Йегер… Капитан невольно поморщился, как если бы ноздри попал запах гнили. Он все силился понять, что таится в его голове. Ночь, убитая за размышлениями и прокручиванием одного и того же события – внезапная агрессия в сторону сводной, но все же сестры, с которой он провел все детство и отрочество. Что послужило катализатором? Могла ли часть титана в нем влиять на поступки, сознание? От накопившейся усталости появилась злость. Адреналин зашкаливал, заставляя кулаки нервно сжиматься. Такая редкая для Леви реакция… Выбить из Эрена всю дурь, отыграться на нем за собственные эмоции. За проступок, заставивший столкнуться в мимолетном порыве с губами подчиненной… Слабость. Непозволительная слабость. Желание вернуть все на круги своя.       Перед глазами неосознанно промелькнули сотни вечеров, проведенных вместе за отчетами. Легкая морщинка меж прямых бровей, поджатые в раздумьях губы, перьевая ручка, слишком элегантно лежащая, для второй сильнейшей, после него самого, в тонких пальцах. Тихое фырканье на очередное замечание. Случайная клякса между строк. Ровные буквы, выведенные аккуратным почерком. Мелочи, характеризующие ее, которые со временем он научился подмечать. И полное безразличие, приливной волной сбившее его с ног вчерашним вечером. Вмиг привычное сменилось чуждым. Лишило опоры. Заставило потерять равновесие, пошатнуться. Все то, чего он не ощущал слишком давно. Зрение смазалось, потеряв свою четкость.       Эксплуатируемые всю ночь свечи догорали, пуская темный дым вверх и создавая еще больше теней, похожих на тусклые силуэты. Полумрак сгустился, несмотря на рассвет, занимавшийся тонкой полоской за плотными занавесками. Леви прикрыл глаза. Нужна была кружка чая, чтобы пережить новый день. Нужно было найти якорь, позволивший бы остаться в прежнем ритме. Но без рядовой Аккерман, почти константы, это казалось невозможным.       Пульсировали виски. Накатывала головная боль. Нос беспричинно забивался пылью. Скомканный лист документа выпал из разжавшихся пальцев. Леви погрузился в короткий беспокойный сон, больше похожий на легкую дрему нежели полноценный отдых.       

***

      Чуть взметнувшиеся светлые волосы заставили ее мгновенно расслабиться. Армин. Живой. Значит все явилось жестоким кошмаром. Облегченный выдох сорвался с покрасневших губ. Глаза сами собой прикрылись от накатившего расслабления.       — Армин… – тихо, хрипло, хоть в интонации и звучала нотка радости. Почти незаметная, неразличимая для тех, кто знал ее слишком мало, — Еще слишком рано для визитов.       Привычное и сводящее челюсти наставление. Присущая ей рациональность. Она не могла позволить себе при нем дать слабину. Всегда была поддержкой. Небольшая улыбка появилась на губах.       Тихая поступь, небольшие шаги, нервное выражение лица. И вот его фигура опускается на стул возле больничной койки. Слишком смущенный, слишком бодрый и взволнованный в такой час – форма идеально наглажена, каждый ремешок вдет в пряжку с несвойственной ему точностью. Усталые тени под глазами. Не спал. Волновался за раскол между двумя близкими друзьями? Затопило сожаление. Он был втянут в данную ситуацию только из своей близости к ним обоим. Микаса знала – его душа расколота между ней и Эреном. Она не получила ответ на свои слова. Молчание, впервые повисшее между ними дискомфортом. Шумно сглотнула. Пальцы, скрытые тонким одеялом, сжали ветхую простынь. Ткань слишком громко расползлась, почти разрываемая короткими ногтями.       Воздух казался плотным. Удушливым.       — Микаса… Я… – Щеки его покрылись румянцем, пальцы он нервно изламывал, отчего те хрустели в осязаемой тишине, — Я пришел передать извинения…       Неуловимо сморщила нос. Извинения? Они ей не нужны. Даже если были искренними. Даже если она услышала их впервые за последние года… три? Вновь заныла еще пока невидимыми шрамами рука. Не ответила. Безмолвие.       — Он в подземелье… – Мальчишеский голос дрогнул, изломившись на последней гласной, — После майора Зоэ…       С потолка в небольшую лужицу, собравшуюся в углу, упала капля. Крыша протекала. Сквозняк коснулся ее до этого продрогшей фигуры, заставив поежиться и укутаться плотнее флисовым одеялом, почти не сохранявшим тепло. Ветер громко стукнулся в раму. Зеленый, потерявший форму лист дернулся, освободившись, и покинул деревянную рейку. Голос Армина казался слишком далеким. Шумом. Декорацией. Микаса не слышала, не осознавала.       — Капитан Леви…       Капитан? Она впервые за весь монолог посмотрела на Арлерта. Увидела нахмуренные брови, растрепанные волосы, обкусанные, как и у нее самой губы. Слова казались фоном, не касающимся ее саму. Ногти. Плоть. Испаряющаяся кровь. Образы неясно представали перед глазами. Подвал, лишенный света. Впервые не волновало.       Обычно сияющие голубизной родниковой воды глаза, виднелись сейчас тусклыми, обремененными отпечатками беспокойства, усталости, внутреннего напряжения, скопившегося за годы борьбы ради чужой цели. Чужой ли? Эрен обещал показать им всем море, как мечтал Армин… Вновь Микаса смотрела мимо него. Обрывками памяти лицо человека напротив превращалось в детское: черты становились мягче, щеки пухлее, кожа ровнее и с почти незаметным розоватым оттенком. И словно солнце падало на белесые ресницы, создавая под ними лес полупрозрачных теней.       — Почитаешь мне про море и ракушки? – неуместная просьба, шурша гравием, сорвалась с губ.       Парень весь как-то поежился, словно за ворот рубашки случайно попал снег, обдавая нежную кожу колючим холодом. Ее рутинная безэмоциональность. Аномальное безразличие к брату. Он почти задохнулся, нервно прикусывая губу и разглаживая несуществующие складки идеально чистых брюк. Пальцы дрожали, когда Армин потянулся к сумке, которая плотно срослась с его образом и теперь казалась продолжением тела. Неуверенные движения. Осознание нарушенности... прошлого? Настоящего? Все старое исчезло. Заменилось страшным новым. Он не придвинулся, сохраняя дистанцию.       Ветхие пожелтевшие страницы словно перешептывались в тиши, гулом отражаясь от стен полупустой палаты. Нервозность. Она все видела. Видела несвойственную ему в ее компании суетливость. Замечала, как листы слегка мялись под касаниями. Фолиант словно подвергся насилию от самого любящего человека, который дорожил им больше всего на свете.       Микаса не шевелилась. Только веки дрогнули под знакомый голос и закрылись от тяжести пережитого кошмара и беспокойной ночи. Теплая лазурная вода щекотала пальцы. Морской бриз бил в лицо, оседая соленой пленкой на губах. Солнце лучами ласкало кожу. Кричали чайки, паря над бескрайним простором, уходящим далеко в дали. Ветер, всколыхнувший смоляные пряди. Тихий смех. Что-то далекое, недоступное. Ребяческое спокойствие. Дом.       Небо в тот рассвет больше не кричало.       

***

      Глубокий гортанный стон прорезал удушливое пространство и повторяющимся эхом разнесся по коридорам. Слишком громко. Леви сплюнул – действие, которое он разрешал себе слишком редко. Сейчас же хотелось избавиться от запаха, оседавшего где-то в глотке, свернувшейся крови и сгоревшей плоти. В медицинский лоток с резким стуком упал скальпель. Комната заполнилась хрустом сращиваемых костей. Они, пронзительно белые среди алого месива, выглядывали белыми флагами, а потом постепенно скрывались за новой плотью, оставляя на коже едва заметные розоватые следы. На периферии мелькала мысль повторить. Увидеть еще раз. Облегчение? Его не последовало. Хождение по мукам. Голова отдавалась неприятным гулом.       Пытки. Наказание. Истязание. Он мог назвать это как угодно, но в голове навязчивой мыслью крутилось только одно слово – исследование. Не этого тела, изувеченного и хрипящего, не возможностей регенерации. Капитан исследовал себя. Как ощущается зарыться пальцами в пульсирующие кишки, как чувствуется их вырвать и намотать на запястье. Как липкими густыми дорожками кровь спускается к локтю, капает на пол и с тихим шипение испаряется. Какого наживую выламывать кости, отделять связки от суставов. Цеплять ногтями пышущие паром в прохладном пространстве органы, так похожие на те, которые лежат на прилавке мясника. Человек или измазанный в грязи поросенок, визжащий, когда в крупную артерию вонзается туповатый нож?       Ему не был интересен сам процесс… Скорее реакции сознания на подобную бесчеловечность. Жестокость ради жестокости. На удивление Леви едва ли ощущал хоть каплю угрызения совести… или сожаления. Нет. Качнул головой, рассматривая кожу, в паутинку углублений которой заползла грязь и кровь. Вовсе нет. Йегер был средством. Оружием. Никто ведь не стыдится того, что чистит УПМ.       Получится ли отмыться? К форме прилипла подвальная сырость, пропитывая ткань затхлостью. Забираясь в клетки, минуя мышцы, в самое нутро попадает что-то едкое. Темное. Оно сливается с душой. Переплетается с ней, оскверняя, очерняя то немногое светлое, что, как ему казалось, там пока еще оставалось. С каждым днем не терять себя становилось все труднее.       Отдадим наши сердца.       И он давал. Каждый день. По капле, по частице. Правда цену платил за это слишком большую, а торговаться не с кем. Только с самим собой. Разменивать принципы, чувства. Тело. Все солдаты разведкорпуса были ничем не лучше проституток. Но вместо монет они получали… честь? Сомнительный обмен.       Ханджи то ли ворковала с бесчувственным Йегером, то ли говорила что-то капитану. Он не обратил внимания, тщетно вытирая руки тряпкой, словно данное бессмысленное действие могло помочь очиститься от нескольких часов капания в чужом чреве. Вновь сплюнул. Во рту пересохло. Душ. Завтрак. Отчеты. Письма от спонсоров с очередными отказами. Рутинные мысли заполонили мозг, работающий в последнее время на износ.       Решетка скрипнула ржавыми петлями, и звук, резонируя, прорвался сквозь барабанную перепонку, усиливая и без того пульсирующую головную боль. Тяжелая подвальная затхлость с оттенком извечно влажной земли сменилась сыростью коридоров убежища. Сквозняк приносил в лицо запахи с кухни, озон после ночной грозы и что-то еще, что Леви не мог идентифицировать. Нос поморщился в отвращении, а желудок скрутило.       Мыслями он сейчас был совсем в другом месте. Не в убежище с его темными коридорами, не в кабинете, интерьер которого приелся и стал отвратительным. Все его существо стремилось куда-нибудь подальше отсюда. Подальше от формы, подальше от пыли, крови, пота. Душа требовала простого спокойствия. Умиротворения. Очередной поворот.       Импровизированная ванная комната представляла собой самое дальнее помещение замка. Окон не было. Проветривалось плохо, отчего по углам расползлась голубая и зеленая плесень. Снова затхлость. Аккуратные ряды деревянных скамеек, несколько больших бочек с водой для мытья, скудные мыльные принадлежности, ковшики. Обычные солдаты мылись в определенные дни недели по расписанию в отведенные на это часы. Вышестоящие же имели привилегию к доступу в любое время суток.       Пальцы ловко расстегнули все ремешки, пуговицы и застежки. Бледная кожа покрылась мурашками. Холодный камень неприятно обжог ступни. Но ко всему этому Леви уже давно привык. Бочка, ковш. Прикрыл глаза, выливая добрую порцию ледяной воды на макушку. От резкого перепада температур перехватило дыхание. Кожа горела.       Брезгливость не позволяла тереться общими щетками, хоть их и кипятили после каждого использования. У Леви имелась своя. Личная. Хранилась под замком в отдельном шкафчике.       Мыло, почти не имеющее запаха, не давало необходимое количество пены. Он водил щеткой по телу, иногда цепляя кончиками пальцев неровности шрамов, усеивающим почти любой участок оболочки, натянутой на крепкие мышцы. Рельеф воспоминаний. Своеобразная карта жизни. Капитан точно знал, как получил каждый.       Упал на острый камень в детстве. Получил урок от Кенни. Подрался с пьяницей. Стычка с военной полицией. Осколок лезвия, воткнувшийся в бок на вылазке. Перед закрытыми глазами калейдоскопом пролетало существование. Жизнь или выживание? Он не знал.       Очередной ковш воды. Плеск на мокром камне. Резкий вдох через нос. Внешняя грязь стекала вниз, внутренняя оставалась приклеенной к костям. Гниль тараканьими лапками кралась по уже давно ставшей чужой шкуре, вызывая мурашки отвращения.       Мокрой собакой отряхнулся. Мелкие капли с волос градом обдали стены. Так похоже на вчерашний дождь. Грубо обтерся полотенцем из того же шкафчика. Мелькнула мысль – в солнечную погоду, когда пройдут дожди, заняться стиркой. И выдраить весь замок. На покрасневшую кожу идеально села форма. Отмыться не вышло. Никогда не выходило.       И вновь те же стены, те же свечи, мелькающие рыжеватыми огнями, тот же монотонный стук ботинок. Все то же убежище, каким он его помнил. До Микасы Аккерман, до Эрена Йегера, до остальных детей, шумом заполнивших эти коридоры смехом, препирательством, шутливыми драками и серьезными распрями. Пальцы коснулись холодного камня. Подушечки скользнули по бугристой сырости. Было ли это место его домом?       Дом…       Смутные воспоминания прежнего бытия стерлись резким запахом спирта и чужих страданий. Больничное крыло. Хмурость вернулась не прежде нейтральное лицо. Спутанные мысли заставили его сделать крюк. Или Микса. Или он сам. Губы сжались в тонкую, лишенную крови полоску – едва сдерживаемое негодование. Проклятое подсознание, поддающиеся каким-то неясным порывам. Сам того не понимая, Леви проиграл себе же.       Найти небольшую каморку, которую отвели для рядовой Аккерман не составило труда: самая неприметная дверь без номера палаты. Стучаться не стал – не видел в том необходимости. Распахнулась дверь. В лицо пахнуло едва уловимым медным оттенком и уличной свежестью приоткрытого окна. Резкий шорох. Вихрь светлых волос. И сонные серые глаза. Хлопнула порывом ветра рама.       Взгляд сразу же зацепился за бурые пятна уже свернувшейся, застаревшей крови на ее предплечье – четыре точки. От пальцев. Внутри опарышами, словно в гниющей ране, закопошились чувства, которым он не мог дать название. Гнев? Беспокойство? Раздражение? Желание защищать и заботиться? Челюсти сжались. Леви повернул голову, и все еще мокрые волосы хлестнули виски, оставляя за собой блестящие влажные следы.       Все трое застыли немой сценой. Армин, застигнутый врасплох, словно нашкодивший щенок, опустил голову. Боялся. В нем оставалась та юная робеющая перед капитаном часть, которая не позволяла двинуться. Микаса сочла это покорностью. Такой же, какую она показала совсем недавно. Прикрыла веки, ресницами скрыв взор. Вчерашний поцелуй обжог губы. Вытерла их тыльной стороны ладони – совершенно невольно. Знала, что он заметит. Сочтет данный жест отвращением.       — Рядовой Арлерт, майор Зоэ ждет в пыточных, – сухая чеканка приказа привычно ложилась на язык. Леви контролировал ситуацию. Пауком связывал паутиной дрожащих мух, окутывал их плотным, беспроглядным коконом, заставляя задыхаться в липкой вездесущей массе.       Осознание без прямого уточнения вуалью опасности накрыла и без того напуганного парня. Он тихо икнул и, все так же потупившись в пол, прошмыгнул мимо грозной фигуры. Сумка и книга брошенными сиротами остались на краю больничной койки. Тонкие пальцы медленно потянулись к ним, желая спрятать от цепких глаз капитана. Вещи эти были слишком дороги. Слишком ценны. Она не заботилась сейчас ни о точеных острых ключицах, которые выглядывали из-под ворота ночной рубашки, ни о собственном предплечье с разошедшимися швами, ни о Леви. Точно не о нем.       Чужая мозолистая ладонь накрыла запястье ее травмированной руки. Движение остановилось. Она так и не коснулась обложки. Резко, без должной бережности, он развернул предплечье, впиваясь взглядом в кровавые отметины.       — Твоя травма тебе не принадлежит. Ты знаешь это, – нарочито безразличный голос, словно ледяной порыв ветра в промозглый зимний день – ни капли тепла. Привычная строгость. — Ты обязана восстановиться, а не калечить себя еще больше. Это твой долг.       Он бы не заметил, что сдавливает пальцы слишком крепко, если бы не тонкая, почти невидимая морщинка меж ее бровей. Чертыхнулся. Опять неосознанно причинил боль кому-то… Отсёк мысль, молниеносно пронёсшуюся на периферии сознания, там, где рождались только интуитивно понятные ощущения, еще не оформленные в полноценное знание и осознание.       — После замены швов и перевязки жду в своем кабинете. Отчеты никто не отменял, – неуловимая смена тона, дрогнувшего рябью от следа водомерки на озерной глади.       Он оставил ее наедине с ноющей болью и старым фолиантом, так и продолжавшим одиноко лежать в стороне. Вновь хлопнула оконная створка, заботливо приоткрытая Армином, чтобы просушить помещение после ночной грозы. Голова упала на жесткую подушку с тихим стуком. Капитан… Все его действия казались противоречивыми. Несвойственными ему и его обычной отстраненности. От нее. От других.       Подушечками пальцев коснулась губ, что все еще помнили грубые укусы и чужой влажный язык. Отдаленно подумалось: первый поцелуй был обещан другому. Украли. В том не было справедливости. Как и во всей жестокости существования человечества, которое так силился спасти разведкорпус. Богиня-судьба переплетала нити жизней на свое усмотрение, коверкая и меняя по-детски играючи. То ли скука, то ли надменное превосходство. Захочет и сдавит исполинской рукой титана, пока кровь не хлынет изо рта, а глаза не выпадут из орбит, повиснув на розовой веревке нерва.       Небо затянули тяжелые черные тучи. Страшными клубами, словно гневаясь за ее мысли, накрыли замок. Непроглядное полотно скрыло солнце и погрузило мир в темноту. Ранее утро с теплившимся рассветом вмиг обратилось серым мраком.