... и я люблю тебя

      Я люблю тебя.       И любил с первых своих дней, когда неокрепшим умом понимать начинал, что ты — сила, ты — опора, ты — старший и умный, опытный. Я ещё не понимал смысл твоего статуса старшего брата, но уже всей душой тебя любил за то, что ты у меня есть, за то, что за твою спину спрятаться можно будет и из-за неё же смотреть на то, что и как ты делаешь, учиться у тебя всему-всему на свете. То, что и как ты делаешь, для меня всегда было единственно правильным, всегда оставалось незыблемой и непреложной истиной, и ты сам всегда самый нерушимый и самый сильный авторитет.       Поэтому я не боялся и не задавал вопросов, когда ты впервые меня поцеловал. Ты — моя семья, и это ведь нормально, когда члены одной семьи друг с другом ласкаются. Даже если до этого ты смывал чужую кровь с ладоней, даже если ты до этого скалился и шипел себе под нос от бессильной злобы. Ты тяжело и рвано дышал, сжимал кулаки почти до скрипа, и я бы соврал, если бы сказал, что мне это не нравилось. Я любовался тобой таким, не в силах оторвать взгляд. И твой взгляд, с которым я встретился тогда — горящий от ярости, прожигающий насквозь и испепеляющий до последнего клочка кожи — тогда впервые заставил меня вздрогнуть именно той дрожью.       Нравится ли мне твоя злоба? До вязкого комка в горле, до горячей слюны во рту и до дрожащей челюсти. Нравится ли мне, когда ты смотришь на меня и мысленно сдираешь с моих костей и кожу, и мясо? До холодеющих кончиков пальцев и до подкашивающихся коленок. И знал бы ты, как сильно я в тот момент хотел упасть перед тобой на колени, упереться в передний карман джинсов — тот самый, в котором у тебя всегда зажигалка лежит — носом и ждать, когда же твоя ярость, в сжатых кулаках и узких зрачках собранная, выльется на меня оглушающим и уничтожающим потоком, когда накроет с головой и потопит в глубинах твоей жестокости, которую ты (я знаю) сдерживать не умеешь и сдерживать не хочешь.       Но ты не бьёшь, не кричишь, не отпинываешь, да и на колени упасть не даёшь. Идёшь ко мне медленно, как дикий зверь на свою добычу, и через глаза в самую душу смотришь. А душа моя — вот она, для тебя вся, лежит в моих раскрытых ладонях и ждёт, когда ты разорвёшь её в клочья и оставишь ныть от жгучей и пронзающей боли.       Но ты не забираешь и не рвёшь. Берёшь только крепко под локти и к себе тянешь — я, как сейчас, помню, что сглотнул тогда шумно, что сказать попытался какую-то нелепицу и несуразицу, что вздрогнул в твоих руках, как дрожит при шквалистом ветре листва.       Ты не сделал мне больно, как бы я того ни желал. Ты обнял меня за плечи, притянул к себе рывком и впился в мои губы, кусая их, сминая и облизывая. Я помню, что вздрогнул, что ахнул громко, повис на твоей шее и как-то чудесно назад утянул, чтобы мы аккурат на хлипкую кровать рухнули.       Я помню, как целовал тебя, неистово и несдержанно, как обнять пытался со всех сторон, как чувствовать всем своим телом хотел перекатывающиеся под твоей кожей крепкие мышцы, дышать хотел воздухом из твоих лёгких. Помню руки твои, ладони помню сильные и горячие, грубую кожу на пальцах и короткие, чуть царапающие ногти помню.       Помню, как раскрывался перед тобой, как каждую свою частицу тебе доверял, и как не важно было, поцелуешь или ударишь — лишь бы ты со мной рядом был и лишь бы твоя слепая, голодная ярость меня захлёстывала. Но ты не бил — целовал и облизывал, касался и гладил до дрожи приятно, выжигал из моего сознания весь остальной мир, лишь себя оставляя.       И я помню, как принимал в себя твой член — горячий, пульсирующий и влажный. Помню, как в лёгких пусто стало, когда я вдохнуть не смог, тобой до самого упора заполненный. Помню твои руки, крепко-крепко тогда под коленками державшие, чтобы не дёргался и не метался. И помню ещё, что это была единственная боль, которую ты мне причинил тогда.       И всё это в голове прокручивая каждый раз, когда утром твою голую спину ласково глажу, я вздрагиваю и хочу снова в то время и в этот момент попасть, сделать что-нибудь такое, чтобы у тебя тормоза отключились окончательно. Чтобы вкусить твоей ярости в полной мере — чтобы за волосы оттаскал и башкой в подушку утопил, чтобы царапал до крови и глубоких рубцов, чтобы прокусывал до самых костей и чтобы драл размашисто и резко, как последних блядей дерут, чтобы кончил и внутрь, и сверху…       В тот день ты раз и навсегда единственным моим миром стал, позволил мне всего себя подарить, отдать и завещать в твои руки. И с тех самых пор колючим клубком внутри меня мечется эгоистичное желание — хотя бы на миг твоим миром стать и в твоём сознании единственным сущим быть, заменить тебе на время воду и воздух, проникнуть под твою кожу и с твоей кровью вместе по упругим венам растечься.       Ты — мой старший брат, моя сила и моя опора. Ты всегда будешь инстинктивно прятать меня за своей спиной и из-за этой же спины заставишь смотреть, что и как делать надо. И твои слова всегда для меня незыблемой и непреложной истиной будут, что бы ты ни говорил, про кого бы и как.       Ты — моя семья, и это, наверное, нормально, что я во сне тебя на второй половине всё той же хлипкой кровати ищу. Даже если до этого ты размашистыми толчками всаживался в меня и держал крепко-крепко под коленями. Даже если до этого ты снова смывал чужую кровь с ладоней, скалясь и шипя себе под нос.       Ты — мой мир, моя жизнь, моё всё. И я знаю, что ты обязательно протянешь мне руку — и когда я буду падать на самое дно, тебя за собой в ад утаскивая, и когда кончики моих пальцев с твоей спины на расписанное татуировкой плечо перескользнут.       Ты — мой старший брат.       И я люблю тебя.