Цена ошибки

      Нерешительный стук в дверь нарушает тишину комнаты, заставляя вздрогнуть от неожиданности. — Нельзя, — раздражённо рявкает Адам, комкая очередную футболку.       Дверь бесшумно открывается, пропуская настырного посетителя, нисколько не смутившегося негостеприимным настроем хозяина комнаты. Адам вдыхает аромат пионов, ворвавшийся в помещение вместе с незваным гостем, и стискивает зубы. Футболка бесформенной тряпкой летит на дно чемодана. — Ричард сказал, что ты завтра улетаешь, — Джессика делает несколько шагов к нему, но останавливается, натыкаясь на его взгляд, словно на стену, когда он оборачивается.       Адам неопределенно пожимает плечами и, скользнув по ней взглядом, вновь возвращается к своему занятию. Запах пиона щекочет ноздри, мешая сосредоточиться на чём-то кроме него. Хьюз мысленно чертыхается, когда ещё одна вещь в его руках превращается в подобие кривого мяча для регби. — Помочь? — её лёгкие шаги за спиной и обжигающее прикосновение к пальцам, когда она забирает из его рук скомканную рубашку, заставляют сердце пропустить удар.       Адам вновь оборачивается к ней и, скрестив на груди руки, произносит с нескрываемой издевкой: — Конечно, Джесс, помоги, чем быстрее я соберу чемодан, тем быстрее свалю из этого дворца.       Джессика вздрагивает и роняет рубашку, которую почти сложила. — Зачем ты так, Адам? — она пытается скрыть свои эмоции, но дрожь в голосе выдаёт её с головой. Джессика касается его руки, пытается заглянуть ему в глаза, найти в них остатки того Адама, который клялся быть ей другом ещё пару дней назад, который говорил что любит её, и будет любить, не смотря ни на что. Почему же тогда сейчас столько леденящего сердце холода в каждом его жесте и взгляде? — Прости, я не хотел тебя обидеть, — Адам отдёргивает руку, неловко пытаясь сделать вид, что потянулся за упавшей рубашкой. Этот его жест отдаётся саднящей болью в районе сердца. Не так она представляла себе их прощание. Джессика делает глубокий вдох, словно перед прыжком в воду, и еле слышно шепчет: — Обними меня, — и она первая делает шаг к нему навстречу, вновь забирая у него рубашку и швыряя куда-то в сторону чемодана.       Адам поднимает на неё глаза, скользит взглядом по беззащитной фигурке, по тонким пальцам, стискивающим подол того самого платья, в котором она встретилась ему тогда на площади, по закушенной от волнения губе, и останавливается на её глазах, с застывшей в них немой мольбой. В комнате повисает тишина, вязкая, почти осязаемая, перебиваемая лишь стуком первых капель дождя о стекло и его порывистым дыханием. Внутри него идёт мучительная борьба между желанием прижать её к себе и никогда не отпускать и желанием послать её к чёрту, чтобы больше никогда не видеть этих глаз. Он шумно выдыхает и притягивает её к себе, заключая в стальные объятья, вдыхая запах её духов, стараясь запечатать его в памяти.       Кто из них первый потянулся к чужим губам, они не ответят, даже если очень сильно захотят. Это как помутнение рассудка, секундный импульс — и он чувствует вкус её губ, который не мог забыть с того самого дня, когда она в первый и последний раз позволила себя поцеловать. Но даже тогда, когда она была свободной, когда была преисполнена благодарности за помощь, их поцелуй был более невинным, чем сейчас, когда она — невеста его друга, почти королева. Это осознание больно впивается в сердце, и, собрав остатки самообладания, Адам отстраняется. — Уходи, Джессика, — он почти умоляет, надеясь, что она хоть раз его послушает. Иначе он уже не сможет остановиться, и всё полетит к чертям. Она бы рада уйти, но не может, не хочет. Не сейчас. Джессика стискивает пальцами короткие пряди его волос и вновь припадает к его губам. И всё летит в пропасть. Последние крупицы выдержки и здравомыслия рушатся вместе с ещё недавно казавшейся нерушимой стеной, которую он так старательно возводил между ними. Адам обнимает её за талию и перехватывает инициативу, заставляя её задыхаться от его напора. Его ладонь, скользящая по её спине, вызывает волну жара, разгораясь внутри пожаром, выжигая все мысли.       Краем сознания она понимает, что всё это неправильно, что нужно остановиться, пока не стало слишком поздно, но не может, растворяясь в отчаянном прощании. Она не сможет его сейчас отпустить, даже если ей потом придётся гореть за это в аду, даже если небо упадёт ей на голову.       И небо падает, отражаясь лазурной синевой в глазах застывшего в дверях Ричарда.       Первым на увиденное реагирует его сердце, ускоряясь и отстукивая болезненный ритм. Боль ядовитой волной обжигает грудную клетку и едко растекается по венам.       Как ослепительная вспышка отпечатывается разноцветными кругами на внутренней стороне века, так и фрагменты увиденной картины продолжают вспыхивать перед глазами, даже когда он отворачивается, не в силах больше смотреть на объятья невесты и лучшего друга. Ричард делает шаг назад, случайно задевая дверь. Тихий скрип заставляет парочку оторваться друг от друга, и прежде чем, они осознают, что только что натворили, Ричард стремительно покидает комнату, желая уйти, как можно дальше от увиденного, и от тех, кому безоговорочно доверял. — Ричард! — полный отчаяния голос заставляет его замедлить шаг. Он останавливается только для того, чтобы мимолётно взглянуть на свою невесту и ледяным тоном ответить: — Оставайся на месте, Джессика. Я не готов говорить с тобой.       Она слушается. Надо же, Джессика впервые его слушается. Ричард горько усмехается и идёт дальше. Становится невыносимо душно, его лицо пылает, в горле пересохло, и одним резким движением он расстёгивает воротник. Легче не становится.       Едкая горечь продолжает жечь лёгкие, он идёт, не замечая никого вокруг, отгоняя все мысли, кроме одной, — кажется, в его жизни нет ничего настоящего: ни семьи, ни дружбы, ни любви. Одна корона, которая маячит где-то в обозримом будущем, и забирает у него всё, что ему дорого. И Ричард впервые думает о том, что её цена неподъёмна.       Когда небо опускается на него холодными каплями, мгновенно намочив волосы и рубашку, и щекочущими струйками заползая под воротник, он впервые делает вдох полной грудью, впуская в себя этот целебный холод. Он отдал бы всё, что угодно, чтобы сердце покрылось толстым слоем льда и перестало болеть. Но внутри всё пылает огнём, и он идёт в единственное место, где можно побыть одному.       Пруд, словно изрешеченный пулями, покрыт кругами от разбивающихся дождевых капель. Ричард садится на скамейку, упираясь предплечьями в колени, вода стекает с волос ему на руки.       И мысли, как стервятники, почуявшие добычу, налетают на него, заставляя ощутить нутром ядовитое одиночество. Он не отбивается, позволяя воспоминаниям прокручиваться в голове, словно кинолента. И когда боль становится такой силы, что теряет над ним всякую власть, как перегоревшая от высокой мощности лампочка, он внушает себе, что может понять Леонарда, который предавая его, думал в первую очередь об интересах матери. Он может понять Адама, который продолжает любить Джессику и бежит от этих чувств, и кто знает, может их дружба играет не последнюю роль в его решении об отъезде. Но, Джессика… Джессика, которая так счастливо улыбалась в ответ на его предложение, которая выбирала его снова и снова, не упуская ни единой возможности быть ближе… Почему она?       Закрывая глаза, он полностью растворяется в контрастном ощущении холода и внутреннего жара. Он совершенно теряет счёт времени, пока не понимает, что дождь над ним закончился, хотя тяжёлые многочисленные капли продолжают стучать по земле. — Так недолго и простудиться, Ваше Высочество. — Убирайся, Хьюз, — отвечает Ричард, не поднимая головы. — Рич… — Моя жизнь и моё здоровье больше не в твоей компетенции, — Ричард откидывается на спинку скамейки, пристально глядя на друга, что застыл над ним с чёрным зонтом. — Или сегодня ты передумал? — Не передумал. — Разве твои решения не зависят от решений Джессики? — губы Ричарда трогает язвительная усмешка. Адам сжимает зубы, отводит взгляд, но после паузы сдержанно отвечает: — Я не нужен ей, Рич. Иначе она бы выбрала меня. И он рад бы поверить этому чертовски логичному аргументу, если бы сегодня на его глазах не было доказано обратное. Блуждающим взглядом Ричард упирается в белую стену дождя, в которой смутными очертаниями проступает королевский сад и дворец. — Меня ей недостаточно, — тихо говорит он, а затем поворачивается к Адаму и бесстрастным голосом произносит, — видимо, я паршиво целуюсь или… — Она не спала со мной, — перебивает Адам, — Никогда. — Тебе, наверное, очень жаль, правда? — Ричард встаёт со скамьи, снова чувствуя прохладные струи воды. — Очень, но… — кулак Ричарда обрывает его на полуслове. Адам роняет зонт и не слишком быстро возвращается в устойчивое положение. Из разбитой губы сочится кровь, размываемая дождём, но, не обращая на это внимания, он смотрит другу прямо в глаза и продолжает, — Я не должен был целовать твою невесту. Мне действительно жаль, что так вышло.       И Ричард верит ему. Но делает контрольный выстрел в истекающую кровью дружбу: — Ответь мне, Хьюз, ты бы смог остановиться, если бы я не вошёл? Адам вспоминает о мучительной борьбе разума и сердца и понимает: не смог. Но ответить правду, всё равно, что убить их обоих. — Мне в самом деле было бы сложно, но… Ричард медленно качает головой и больше не смотрит на него, когда произносит: — До дворца я дойду без твоей помощи. Надеюсь, у тебя получится не попадаться мне на глаза до отъезда.       Адам мрачно молчит, но понимая, что ничего не может изменить, неохотно кивает: — Как прикажете, Ваше Высочество.       И промокший до нитки, не двигается с места, пока фигура друга не исчезает из поля зрения.