Понятие нежности

Доума знал о каждом шажке ее стройных ног, о каждом слове, вылетевшем из ее тонких малиновых губок; кто-то может сказать, что сталкинг - для детей, но всё ведь приняло совсем недетский оборот.

Он видел каждый ее румянец, каждое саркастичное приподнятое ее тонких бровей и каждое уверенное обнажение ее острого клинка. Ему абсолютно ничего не стоило выйти из необнаруживаемых, своих тщательно скрытых укрытий и с помощью силы просто присвоить ее себе; но тогда бы все дело потеряло свой смысл, как и все ее непринужденные, плавные движения ойран, большие печальные глаза, полные увядшей глицинией и радостным отчаянием. Именно в этом случае надо действовать медленнее. У Доумы ощущение, что Кочо он знает уже лучше себя.

У Шинобу нет сильного зрения, как у младшей сестрички Цуюри. Нет сверхтонкого обоняния, как у того мальчика с отметиной на лбу - Танжиро и нет сверхчуткого слуха, как у нытика-блондина Агацумы. Распознавая демона она может только полагаться на опыт (которого мало, если речь заходит о второй высшей луне). Руки ее в плавных движениях не дрожали, как бы делали это после знакомства с Доумой; мягкая улыбка не сходила с ее лица, а грациозная походка не искривлялась от страха и ощущаемой боли. З

вание столпа накидывало на ее слабые хрупкие плечи столько напастей и обязанностей, но никак ни приследование второй высшей луны. Звание второй высшей луны ложило на крепкие плечи Доумы много обязанностей, в которые, "к удивлению", не входило приследование Столпа Насекомого. Доуме кажется безумно романтичным то, что у них все с точностью до наоборот, как в самых красивых сказках (которые всегда заканчивались хорошо); его Шинобу-тян даже не задумывалась об этом.

***

Музан-сама сказал на последнем собрании, что время пришло. Пришло время для убийства рода Убуяшики и уничтожения организации охотников за демонами; значит, и для супер-мега-важной операции Доумы время тоже уже давно пришло. Как бы не опоздать...

Путем долгих раздумий Доума решил, что выкрасть сказочную принцессу Шинобу стоит лучше пока она спит; и Доуме удобнее, и Кочо менее вредно. Как можно тише, незаметнее и скрытней. Незаметнее и скрытней, незаметнее и скрытней...

В поместье бабочки много места, додзё и свободных комнат; последние своим простором и светом напоминали Доуме комнаты его храма, но его комнаты явно роскошнее. Ещё роскошнее будет комната Шинобу-тян, Доума уже давно выделил ей удобную комнату, вечно запертую и без окон - из размышлений безопасности и не такую большую, как мог бы - так им обоим будет проще. Комната Кочо была как раз такой - в ней было все так аккуратно и опрятно, Доума уже просто задыхается от болезненной любви к ней. Она бы влюбилась в него?

Это было слишком просто. Аккуратно подняв ее за запястья (их можно было обхватить с лёгкостью; с той же лёгкостью позже Доума будет их заламывать и резать, продолжая их любить, как и всю Шинобу вообще) он внимательно и осторожно положил ее себе на плечо. Дальше ещё проще - медленными шагами он подошёл к письменному столу и ревностно взглянул на гору писем - в том числе и недописанное письмо богу, которое было ещё даже не упаковано в конверт и не отправлено невесть куда (письмо было скомкано и горело в свободной ладони смотрящего на него с недовольным лицом Доумы), развернулся, сделал ещё пару шагов и легко и радостно выпрыгнул из окна - меньше чем через полчаса он был уже у себя дома. Точнее - в новой комнате Шинобу-тян.

И самым бесстыдным образом расчёсывал её темно-фиолетовые волосы, отложив заколку-бабочку. Пока Шинобу-тян не соизволила проснуться - Доуму озарила яркая и нежная улыбка, пока Шинобу не поняла, в чем вся соль. И не закричала И не забилась в судорогах И не пыталась вырвать свои запястья из руки Доумы И не дала слезам жечь кожу.

Перед смертью Кочо вспоминала Цуюри - может быть, она совсем даже не заметила ее пропажу? Может, она даже была рада, что Кочо скоро будет мертва? А может, мертва сама Цуюри?