Понятие нежности

Доума радосен и весел; от него прямо и струится свет. Через свои полуоткрытые из-за множества порезов и струящейся из них крови глаза она действительно видит божество. Но божество не хочет просто отправить её в рай. Доума медленно высасывал жизнь из её бесполезного ватного тела, уже давно не способного на убийство.

Вторая высшая луна искренне любил это милое маленькое беспомощное тельце. Он не пользовался такими грубыми способами, как избиение - его милейшая, до восторга прекрасная Шинобу-тян достойна большего! Кости он ломает ей медленно и с любовью, с нежность выворачивая каждый палец и каждый сустав. Кочо уже давно не кричит, а просто плюется кровью - своей кровью, которой запачкано все, что есть в этой ранее чистой и светлой комнате. Самая большая лужа крови - перед кроватью. Потому что разрезать кожу на полоски удобнее, когда милая Шинобу-тян а вертикальном положении.

Особенно главное божество этого храма любит резать уже давно не без изъянов и шрамов кожу лица и шеи.

- Милая Шинобу-тян, ты такая красивая! Так прекрасна, как первые алые лотосы!

Восхищённые и радостные восклицания режут тишину в этой от и до запятнанной кровью комнате прямо так же, как Доума уверенна режет вены Кочо.

(Кровь Шинобу Кочо, той самой Шинобу Кочо - самое вкусное на свете, что пробовал Доума)

А Шинобу-тян уже почти ничего не слышит. Она лишь молится Ками-саме, прося забрать ее жизнь хотя бы на пару минут раньше. Доума бы заревновал Кочо к другому богу, как это происходит в парах мужчины и женщины. Как ей повезло, что разрезанным языком и забитым кровью ртом она уже не сможет ничего произнести вслух.

Кровь с привкусом яда - для Доумы это как вредный-вредный алкоголь, вызывающий привыкание. Красную густую жидкость он слизывает прямо с кожи милой Шинобу, после зацеловывая кровавую рану. Он любит держать голову Кочо обеими руками, запустив пальцы ей в волосы и всматриваясь в ее все такие же печальные глаза, полные ядовитого растения.

- "Бездомные глицинии нашли приют в её глазах бездонных и распустились звонким смехом ойран в поздний темный час". Шинобу-тян, посмотри на меня, пожалуйста. Я хочу получше рассмотреть твои глаза.

У нее не остается сил, чтобы сделать это. Она пытается открыть веко хотя-бы одного глаза, но, чёрт, это гораздо труднее, чем она думала. Она помнит, как он целует ее в лоб, она мысленно ругает себя за то что не может открыть глаз. И не может увидеть груснеющего Доуму. Она чуствует, как из некоторых ран все ещё терпеливо и медленно бежит кровь. Но она не чуствует какой-либо грусти. Сердце бьётся медленнее, веки закрываются медленнее. Чуства затупляются. Вот она даже не чуствует крови во рту, не чуствует ее запах и запах лотосов, исходящий от Доумы.

"Мне никогда ещё не было так спокойно".

Перед смертью столп Насекомого думала о том, что будет с Доумой; о его бездонных всецветных глазах и о пышном букете глицинии; о звонком, всезаполняющем смехе в перерывах между прочтением хоккку; о исходившем от него тепле и нежности, когда он поглощал её. Её окровавленное, неживое тело без единого живого места - прижимая его к себе, как самое дорогое и нужное.