Блэкгард

— Джабраил Мануэлевич! Ну вы же приличный человек, из бывших, — с легкой укоризной произнес седенький сухой профессор, знаток древне-римской литературы. — Латынь знаете, поэтов по памяти цитируете! Зачем же вы изъясняетесь на этом тюремно-казарменном суржике? — Лаврентий Павлович…       Профессор часто-часто заморгал под толстыми стеклами очков. Мефазм присмотрелся, снял очки с носа старичка, тщательнейшим образом протер их собственный бушлат и водрузил обратно. — Мне было явлено неоспоримое доказательство, что бытие определяет сознание, а не наоборот. Я непременно его бы вам открыл…       Как их занесло из заснеженно-обледенелой Стигии в этот не менее заснеженно-обледенелый ад, Мефазм не имел ни малейшего понятия. Хорошо хоть успел человеческий облик принять, а то за лишнюю пару крыльев его бы точно расстреляли на месте. Как врага народа. Или Врага рода людского — он так и не разобрался во что верили эти странные люди, отрицавшие существование и бога, и дьявола, но истово поклонявшиеся и жившие согласно учению неких Маркса и Энгельса. Смертных, между прочим, даже не полубогов.       Правда, косились на Мефазма и в его человечьем обличии. Он и так-то выделялся, смуглый и чернявый, на фоне бледных, курносо-круглолицых местных. Та ведь они еще и были как на подбор — изможденные, замученные, неприглядные мужички и старички. А тут — молодой, крепкий и здоровый, больше похожий на тех, кто этих мужичков-старичков охранял. Вот Аммон еще худо-бедно вписывался, хотя тоже выглядел неприлично цветуще. — …если бы оно не подходило вплотную к высказыванию «Credo quia absurdum». — Но вы же сами сейчас отвергаете свое доказательство, каким бы оно ни было, цитируя Тертуллиана! Хотя он такого в точности и не писал.       Допрос местными стражниками оба вынесли с честью, Мефазм — вылавливая правильные ответы с поверхности их же неособо глубокого разума, Аммон — стоически храня молчание, лишь заявив, что сами его «Дело» потеряли, пусть сами и восстанавливают.       Когда дошли, наконец, по этапу до предназначенного им пенитенциарного заведения, все как-то, по местному выражению, устаканилось. Выбил, выгрыз, выкружил «Джабраил Мануэлевич» им с «Агафоном Дмитриевичем» крайне непыльную работенку. В библиотеке. В которую этот самый Лаврентий Павлович, милейший человек по сути, ходил каждый день. И получил бы он свой томик Томмасо д’Аквино («Нельзя же читать лекцию по заблуждениям схоластов, не освежив знания в памяти?»), если бы из подсобки на длинных тощих ногах не выбежал Гога — настоящий, взаправдашний грузин, а не как Мефазм, которого особист продолжал подозревать в работе на испанскую разведку. — Э, Джаба, там твой интэллэгэнт вешается! Ну, тот с наколками на всю черепуху. «Мать мою суккубью за ногу!» — Звиняй, Лавренпалыч, вишь — кореш кончается! Я мигом.       И понесся мимо и старичка-профессора, и Гоги, и еще кого-то зашедшего то ли «Правду» взять, то ли томик стихов Пушкина.       Из подсобки раздался громкий, тяжелый бух.       Мефазм оценил — и обрывок веревки, вяло раскачивающийся под потолком, и подломившуюся ножку табурета. И сидящего на полу Аммона с петлей на шее. — Ты что творишь, позволь спросить? — Изыди, бес. — Малодушничаем, да? Как ты собрался с Королем Теней бороться, если эта пародия на Девять Адов тебя до петли доводит? — Изыди! — Да я бы с радостью! — Не выдержал Мефазм. — Я с тобой вожусь, чтоб ты в этой марксистско-ленинской утопии сыграл в ящик, или чтобы забрать великую душу Спасителя Фаэруна, которая в адских долгах, как в шелках? Зла не хватает…       Он перевернул табуретку на бок, сел, загрустил.       Зла и впрямь не хватало. Давно бы открыл портал обратно в Стигию, на Абейр-Торил, да хоть на Гору Целестия! Если бы эти чертовы атеисты хоть чуть-чуть верили! Хоть в Бога, хоть в дьявола, хоть в товарища Сталина. А так Мефазма хватало на одни только базарные фокусы. Пачку папирос из воздуха достать (на самом деле, из кармана у конвойного), ножку табуретки подпилить без ничего — на всякий случай. Телепатии не лишился, и за то — спасибо. Или это многомиллионный опыт работы со смертными сказывался? Все они, на всех планах, одним миром мазаны. У этих даже свои сказки и легенды были про своих Аммона и Мефазма!       Неожиданно для себя он вновь начал декламировать: — Корабль испанский трехмачтовый, Пристать в Голландию готовый: На нем мерзавцев сотни три, Две обезьяны, бочки злата, Да груз богатый шоколата, Да модная болезнь: она Недавно вам подарена. — Все утопить, — отозвался внезапно Аммон и посмотрел Мефазму в глаза. — Что? Хорошие стихи, ты уже их цитировал. — Изумительно. Он меня оказывается слушает! Тогда, Аммон, слушай дальше.       Мефазм глубоко вздохнул, собирая мысли в кучу. — Через пару недель у них, этот… Всесоюзный съезд ВКП(б). Судя по тому, что в газетах пишут — еще тот шабаш ведьмачий. И как раз полнолуние! Может, на пару секунд и получится портал открыть. Так что будь так любезен, веди себя прилично. Не вешаться, серные головки от спичек не жрать, на драки с другими сидельцами не нарываться. Осилишь? — Тошно мне здесь. У вас и то легче было.       Мефазм достал из воздуха уже зажженную самокрутку, точно зная, что где-то на одной из вышек чертыхнулся вертухай и начал заполошно ее искать. Сделал первую затяжку, выпустил кольцо дыма. В исправительно-трудовом лагере ГУЛАГа тяжко было и ему, одному из первых, изначальных баатезу.