Не один

чем безумней ― тем забавней, чем больней ― тем интересней (с)

Чуе больно. Шея онемела, мышцы рук свело судорогой, кожа на запястьях под гладким прохладным металлом стёрлась до крови. Он мог бы разнести к чертям и сами наручники, и спинку кровати, к которой его приковал Дазай, но тогда им обоим, скорее всего, пришлось бы остановиться, а сейчас остановиться никак, проще сдохнуть или убить. ― Дазай… ― Тихо. ― Дазай, хватит. ― Чуя. ― Дазай тяжело вздыхает, как будто неимоверно устал, прижимается губами к его губам ― и кусает за нижнюю. Больно. ― Не заставляй меня использовать кляп. Пожалуйста, помолчи. Острый привкус крови на языке не отрезвляет нисколько ― всё совсем наоборот. Наверно, он мазохист, но сейчас это плюс ― и ещё одно очко в пользу Дазая, который, как обычно, чувствует его слишком хорошо. Чуя выдыхает и откидывается головой на подушку. Если Дазай вбил себе в голову, что сегодня он главный, сопротивляться бессмысленно. Остаётся только подчиниться, и Чуя готов взвыть от того, как болезненно-сладко отзывается в теле эта мысль. Подчиниться Дазаю. Позволить ему всё, пусть и только сейчас... Чёрта с два. ― Убери их. ― Чуя требовательно встряхивает руками, металл звякает, ударяясь о металл, задевает ссаженную кожу, заставляя с шипением стиснуть зубы. ― Дазай. Расстегни. ― Нет. ― Какого хрена? Почему, мать твою?! Удерживать контроль всё труднее ― Дазай отлично знает, что делает, и тело Чуи он знает тоже, до мелочей изучил за эти годы все кнопки, на которые нужно давить, чтобы получить желаемое. В данном случае желаемое ― это бурная реакция Чуи, реакция на его, Дазая, действия, которой тот упивается как каждой своей стратегической победой. Дазай нависает над ним, опираясь ладонями о кровать, тёмные волосы падают на лицо, скрывая взгляд ― совершенно точно собственнический и довольный. Он всё ещё одет, только галстук снял и рубашку расстегнул, и это бесит, бесит, бесит, потому что Чуя пару минут назад кончил во второй раз, а этот мудак даже раздеться не спешит. Чуя хочет его потрогать, блядь, как же ему хочется потрогать ― всего Дазая, с головы до ног, вылизать, трахнуть, дать, навязать свою волю, наконец, пусть даже только в постели. Ему мало ― мало Дазая, даже сейчас. Дазая хочется забрать себе и не отпускать. Дазая хочется вышвырнуть из жизни, постели и головы. Дазая просто, мать его, хочется, несмотря на адовый комок проблем, которые влечёт за собой потакание этому желанию. Жалеть, впрочем, поздновато ― надо было думать башкой раньше, прежде чем позволил себе дать слабину. Знал ведь, что затянет. Дазай как болезнь, неизлечимая и заразная, но симптомы её ― чистый кайф. ― Ты слишком привык распускать руки, солнце, ― наставительно ― а ведь они всё ещё в постели ― говорит Дазай и, крутанув на пальце ключи от наручников, аккуратно кладёт их на подушку рядом с головой Чуи. Сволочь. ― Пора тебя проучить. ― Если бы не твоя долбаная привычка… ― начинает было Чуя, но захлёбывается словами, когда Дазай, скользнув вниз, берёт в рот его член. За это Чуя действительно готов простить и наручники, и издевательские претензии, и почти подчистую сорванные переговоры Агентства и Портовой мафии о сотрудничестве в деле вербовки особо ценных одарённых из числа найденных за последний год. Чуя много чего хотел бы сделать сейчас: намотать на пальцы отросшие тёмные пряди, стащить с плеч Дазая рубашку и вцепиться в них, как в последнюю надежду на спасение, но он обездвижен и может только продолжать хотеть и ненавидеть мудака, влезшего к нему в душу и голову настолько прочно, что Чуя позволяет ему то, чего никогда и никому не позволял. Дазай отсасывает неторопливо, с заметным удовольствием, он вообще редко куда-то спешит, предпочитая смаковать всё, что ему по-настоящему нравится ― а этого в мире не так уж много. Чуя уверен, что он есть в списке, но не уверен насчёт первостепенности своей позиции. Это одновременно злит и заводит, заставляет хотеть доказать свою исключительность ― но в данный момент незачем, потому что исключительность Чуи ему доказывает сам Дазай: мягко, но безусловно умело скользя по его члену губами и языком, сжимая стальной хваткой бедро и, очевидно, искренне наслаждаясь процессом. Чуя знает, что для Дазая секс ― лишь один из многих способов утвердить своё превосходство, но пока Дазай делает это в его постели, Чуя ничего не имеет против. ― Хочешь, чтобы я кончил? ― Он облизывает губы, открывает глаза и смотрит в потолок. ― Хочу. Но не прямо сейчас. Дазай целует его в живот, садится на пятки и начинает неторопливо раздеваться. Он разглядывает Чую внимательно, скользит взглядом по его телу снизу вверх, и от этого хочется не то вытянуться по струнке, не то ещё больше выставить себя напоказ. Рубашка повисает на локтях, пока Дазай расстёгивает манжеты, глядя Чуе в глаза. Он молчит, только улыбается самодовольной, шальной улыбкой человека, который достиг цели. «Ты такой красивый», ― хочется сказать Чуе, но вместо этого он говорит: ― Будешь трахать или смотреть, идиот? Рубашка летит в сторону. Дазай усмехается и, склонив голову набок, разматывает бинты на руках и груди. Под ними шрамы, чёртовы вечные шрамы, Чуя помнит каждый ― не только на вид. Фантомный привкус тёплой кожи, шероховатые рубцы, до которых когда-то страшно было даже дотрагиваться ― он мысленно прослеживает их языком и злится, что сейчас не в силах сделать этого по-настоящему. ― Трахать, конечно, любовь моя, насмотреться я ещё успею, ― выбирает Дазай и щелкает пряжкой ремня. Бинты неаккуратной кучей валятся на пол, за ними следом летят остальные шмотки, и Чуя готов заскулить от облегчения, когда Дазай, наконец-то обнажённый, накрывает его собой и целует в губы. ― Освободи меня, ― просит Чуя ― на этот раз действительно просит, чувствуя себя при этом полным ничтожеством, потому что просить Дазая всё равно что расписываться в собственной слабости. Чуя хочет быть свободным не только от наручников, надетых Дазаем, а от всего Дазая, Чуя хочет смотреть на него, касаться его, целовать его ― и ничего не чувствовать. Но он чувствует. И это сводит с ума. Дазай сверлит его взглядом, а потом всё-таки уступает. Ключ проворачивается бесшумно, браслеты с легким щелчком расстёгиваются, Чуя с облегчением стонет, а Дазай ловит его руку, целует стёртые в кровь запястья, скользит языком по дорожкам вен, и господи ёбаный боже, как же это заводит. Чуя не может больше терпеть ― дёргает Дазая к себе за волосы, заваливает на себя, и вот, чёрт возьми, наконец-то, Дазай в нём, губами на его губах, руками ― по всему телу, кажется, одномоментно. Дазай внутри него, под кожей, в мыслях, в голове, в сердце, Чуя не сможет сказать, когда и почему подпустил его так близко, но он сам виноват, что в такие моменты власть над ним берёт низменное звериное «хочу». Он выгибается в руках Дазая, позволяет развернуть себя, поставить на колени, позволяет Дазаю всё, и ощущения тела уже давно вторичны. Чую кроет от эмоций, связанных с сексом лишь косвенно, секс ― только катализатор, под действием которого вскрывается вся чёртова суть. Суть, с которой он никогда не смирится. Но смириться с тем, что трахается Дазай как бог, поневоле приходится ― потому что он действительно трахается как бог, это просто констатация факта. Дазай как будто читает его мысли, как будто знает наверняка, что сейчас, в этот самый момент Чуе хочется ласки, а спустя секунду ― грубости. И ласкает, целуя под лопаткой, и сразу же хватает за волосы, вынуждая прогнуться и запрокинуть голову, насаживает на себя жестко, ритмично, так, как надо, чтобы продержаться, пока силы не кончатся или не откажут мозги. ― Сука! ― шипит Чуя, подчиняясь ему, доверяя себя без остатка ― как всегда, когда они вместе, чем бы ни занимались, он знает, что это глупо и самоубийственно, он зарекался сотни раз, но всё равно снова и снова доверяет Дазаю ― всё. Свою жизнь, смерть, тело, душу, пусть ублюдок никогда этого не оценит. ― Если кто тут и сука, так это точно не я, ― прерывисто, но с неизменным смешком выдыхает Дазай ему в шею. ― Это ты, Чуя. Тебе идёт. ― Вспомни об этом, когда я буду тебя трахать. ― Чуя стонет, опустив голову, стискивает в кулаке измятую простынь, сжимается, стремясь удержать Дазая в себе дольше, и мстительно улыбается, почувствовав, как ответная хватка на бёдрах становится жёстче. От удовольствия темнеет в глазах. Дазай неизменно сдержан в реакциях, и только частое сбитое дыхание выдаёт, насколько он возбуждён ― он никогда не стонет в постели, так что Чуя беззастенчиво отрывается за двоих. ― Дазай, подожди… ― Забудь. ― Дазай прижимается грудью к его спине, шепчет в самое ухо: ― Хватит сопротивляться. Отдайся мне, Чуя. Запрещённый приём. Чуя ненавидит, когда Дазай называет его в постели по имени ― почему-то у него это получается на удивление непристойно. Но ещё больше он ненавидит, когда Дазай заставляет его верить в то, что способен на обычные человеческие чувства ― когда, как сейчас, накрывает его руку своей, на мгновение бережно сжимая пальцы. Чёрт бы тебя побрал, Дазай. Чуя на пределе, и Дазай, безусловно, это чувствует. Перехватывает его за подбородок, заставляет вывернуть шею, смазанно целует в губы, и ещё раз, и ещё ― быстро, жаляще, горячо ― скользит по члену ладонью, и Чую срывает, швыряет в острое, мучительно-сладкое, горячечное удовольствие, отчаянное и запредельное, как весь их секс. Он не успевает опомниться ― Дазай толкает его в спину, прикусывает загривок, наваливается всем телом, прижимая к кровати, замирает, и Чуя всем телом чувствует, как он дрожит, кончая, как ходуном ходит грудь, как оголтело стучит сердце, и его собственное отзывается на этот стук, эхом вторит ему, и за шумом крови в ушах не слышно собственных мыслей. «Ты такой охуенный, что у меня крышу сносит», ― хочет сказать Чуя, но вместо этого говорит: ― Слезь с меня, ты весишь тонну, ― и толкает Дазая локтем в бок. ― У тебя странные представления о посторгазменных ласках, ты в курсе? Чуя не хочет улыбаться, но улыбается, пряча лицо в подушку. Он слышит смех Дазая и чувствует его ответную улыбку, когда тот, чмокнув его в плечо напоследок, перекатывается на кровать. Они лежат рядом, не касаясь друг друга и не говоря ни слова. Перевернувшись на спину, Чуя пялится в потолок и хочет пить. ― Я пить хочу, ― лениво тянет он. ― Там осталось что-нибудь? ― Конечно, мы же толком выпить не успели, ты с порога на меня набросился. ― В голосе Дазая столько самодовольства, что Чуя хочет его убить и закопать на ближайшем свободном куске земли. Лицо горит от смущения, но ничего не поделаешь: когда они долго не видятся, Чуя чертовски скучает и, в отличие от Дазая, привыкшего сдерживаться всегда и во всём, не может это контролировать. ― Иди нахер, Дазай. Он не смотрит на Дазая, но по донёсшемуся смешку ясно, что тот не впечатлён. Впрочем, бутылку ему передаёт без дальнейших комментариев. Сделав над собой усилие, Чуя садится, привалившись к спинке кровати, пятернёй зарывается во влажные спутанные волосы и делает несколько неаккуратных глотков ― твою мать, он действительно хлебает коллекционное Шамбертен Гран Крю как дешёвое пойло, прямо из горла. Да и похуй. Мышцы ноют, но это приятная боль ― в отличие от той, которая преследует его постоянно и о которой совершенно не нужно знать посторонним, включая Дазая. Особенно ему. ― Я завтра еду в Италию. ― Дазай забирает у него бутылку и прикладывается к ней сам. Чуя, словно заворожённый, наблюдает, как двигается под светлой кожей кадык, и хочет влепить себе затрещину за то, что смотрит и не может насмотреться. Вот уже который год никак не насмотрится. Идиот. ― Привезти тебе что-нибудь? ― Привези себе итальянскую шлюху, а от меня отъебись, ― по привычке грубо отвечает Чуя и сразу же жалеет о своих словах. Нет, вовсе не потому, что они могут задеть Дазая ― у этого мудака шкура потолще, чем у большинства, его подобным не проймёшь. Чуя злится от того, что не способен сдержаться и до сих пор реагирует на любые слова Дазая, как на чёртов вызов. Мозгами он отлично понимает, что с подростковыми защитными реакциями пора завязывать, им не по пятнадцать и даже не по двадцать, но Дазай всё ещё главный символ всего того, что Чуя так стремится в себе искоренить. Дазай медленно ставит бутылку на пол, так же медленно разворачивается и вдруг подаётся к нему, почти касаясь губами губ. Но не касаясь. Смотрит в глаза испытующе и пронзительно, будто хочет залезть Чуе в голову и основательно там покопаться, чтобы вышвырнуть вон все левые мысли. Чуя не двигается и ждёт. Ему на самом деле интересно, что же будет дальше. ― А ты не боишься, что однажды я так и сделаю? ― спрашивает Дазай, и в его голосе и взгляде ― ни намёка на привычную иронию. Исключительный интерес, предельное внимание к собеседнику и неподдельное желание услышать ответ. Чуя ненавидит, когда он так делает. Твою мать. У него в груди скручивается жгучий ком тупой отчаянной ревности. Он понимает, что не имеет на неё никакого права, что их встречи раз в пару недель не должны значить ровным счётом ничего. Уж точно они не должны значить так много ― Чуя уверен, что, в отличие от него самого, у Дазая в голове все приоритеты расставлены верно. Дазай не из тех, кто позволяет эмоциям взять верх над разумом, и так было всегда. «Боюсь. До безумия боюсь, чёрт бы тебя побрал», ― хочется ответить Чуе, но вместо этого он говорит: ― Делай что хочешь. Дазай ещё мгновение рассматривает его всё так же ― пристально, но с какой-то странной ленивой отрешённостью, как эксперт, оценивающий эмоциональное состояние обвиняемого при проверке на полиграфе. А потом со смехом откидывается на постель, заявляя: ― Отлично! Сегодня я хочу остаться до утра. Чуя даже себе не готов признаться в том, что тоже этого хочет.

***

Когда очередная партия оружия от итальянских партнёров не приходит в обозначенные сроки, разобраться с этим Мори поручает именно ему. Это логично: в полевой работе Чуе по-прежнему нет равных, да и дело далеко не рутинное ― как-никак, самая крупная сделка за последние три года. Куча потраченных нервов, денег и времени, десятки забракованных посредников, строжайшая секретность ― и в качестве итога почти наверняка проёбанная поставка, с которой планировалось перевооружить тридцать процентов личного состава Портовой мафии. Чуя злится и гонит машину в ночь, едва не взрывая к чертям покрышки. На складе в пригороде Кавасаки, послужившим в этот раз перевалочной базой, ― ад кромешный. Массивная металлическая дверь демонстративно сорвана с петель и валяется на земле, перегораживая дорогу. Наступив на неё одной ногой, Чуя упирается ладонью в колено и хмуро оглядывает творящийся внутри хаос: перевёрнутые контейнеры, выпотрошенные ящики, сиротливо валяющиеся на полу и очевидно брошенные в спешке коробки с патронами, несколько полуавтоматических винтовок и девяносто третью беретту с оплавленной рукоятью прямо у входа. Итальянцы постарались на славу, чтобы удовлетворить требования дотошных и платежеспособных японцев ― а эти самые японцы сами всё просрали. Мори будет в бешенстве. Мори будет искать виноватых ― и найдёт. Чуя чувствует, как по позвоночнику скатывается капля холодного пота. Он не боится Мори, но ненавидит, когда правда не на его стороне. И в этот раз всё обстоит именно так. Он виноват. Лично ― потому что сопровождать груз до Йокогамы должны были парни из отряда Акутагавы, а Акутагава после ухода Дазая находится под его, Чуи, непосредственным командованием. Акутагаве, конечно, пиздец, но и ему мало не покажется. Вытащив из кобуры пистолет, Чуя переступает порог, пристально вглядываясь в кромешную тьму ― и едва не вздрагивает от почти оглушительного на фоне царящей вокруг тревожной тишины сигнала мобильного телефона. Твою мать. Забыл выключить. «Я тут подумал: если ты свободен, можем встретиться, скоротать ночь вместе?» Несмотря на напряг, Чуя закатывает глаза ― Дазай, как всегда, в своём репертуаре. «У меня дела», ― не глядя на дисплей, отбивает он в ответ, осторожно шагая вглубь огромного помещения. Хрен его знает, зачем он вообще отвечает, тем более, в такой ситуации. Пистолет надёжно оттягивает руку, рукоять лежит в ладони, как влитая ― Чуя долго выбирал пушку по себе и в итоге остановился на глоке. И ещё ни разу не пожалел о своём выборе. «Помощь нужна?» Надо бы вырубить телефон, но вместо этого Чуя отвечает: «Справлюсь» «Ну смотри, я предлагал» Пряча телефон в карман, Чуя как наяву видит тщательно демонстрируемое безразличие на лице Дазая ― лице, которое он периодически хочет то до беспамятства разбить в кровь, то зацеловать ― тоже до беспамятства. Усилием воли он заставляет себя выбросить мысли о Дазае из головы и заняться анализом ситуации. Ситуация паршивей некуда и осложняется тем, что на складе ― ни трупов, ни даже намёка на потасовку. Ни капли крови на обшарпанных стенах, ни следа тяжёлого ботинка на запылённом полу, ни звука, ни скрипа, ни шороха ― как будто людей здесь либо не было вовсе, либо они покинули склад задолго до приезда Чуи. И первое, и второе исключено: первое ― потому что до передачи груза отряду сопровождения Портовой мафии за ним должны были следить люди посредника; второе ― потому что Мори отправил Чую на разведку незамедлительно после того, как условный сигнал о прибытии груза не поступил, и ехал он от силы минут десять. Что-то здесь не так. Чуя чувствует неладное за секунду до того, как на него обрушивается град выстрелов ― и лишь благодаря интуиции успевает выставить гравитационный барьер. Он редко берёт с собой на миссии оружие, но сегодня именно такой редкий случай, и Чуя не жалеет ― возможность выместить всю гамму обуревающих его эмоций с помощью силы в последнее время выпадает нечасто. Похоже, противники использовали какое-то искусное иллюзорное прикрытие и дожидались, пока он пройдёт подальше вглубь ангара, чтобы наверняка не сбежал. Чуя ненавидит подобные штучки ― и сбегать точно не собирается. Тренировки в тире не проходят даром ― с меткостью у него всё просто отлично, а вот дополнительными обоймами он не запасся, так что приходится экономить патроны. Отталкиваясь от стен и потолка, Чуя перелетает над головами противников, прицельно простреливая головы и грудные клетки. Он убивает не меньше дюжины нападающих, прежде чем те обращаются в бегство, но одного всё-таки успевает вырубить и взять живьем. На помощь неудачливому идиоту никто не спешит. Истекающего кровью от вполне совместимых с жизнью ран ублюдка он притаскивает Мори за шкирку, и вскоре его раны становятся более не совместимыми с жизнью. Чуя ненавидит пытать людей, это всегда было одним из любимых развлечений Дазая, но если не он, значит, вытрясать информацию придётся Акутагаве, а тот до сих пор не привык рассчитывать силу. Чуя же ещё в первый год работы на Мори и под его непосредственным руководством научился безошибочно определять, сколько крови должно вытечь из человеческого тела прежде, чем кровопотеря станет критической, и сколько ножевых, по каким местам и в какой последовательности нужно для этого нанести. Он мог бы сказать, что ходит у Мори в любимчиках ― если бы у Мори в принципе были любимчики. Но он явно на лучшем счету, чем Акутагава, на котором Мори необъяснимо нравится ставить самые жестокие свои эксперименты. Если бы Акутагава прирезал последнего информатора, Мори никогда не узнал бы, что на его товар позарился крупнейший токийский синдикат. ― Интересно. ― Мори задумчиво перебирает лежащие на столе перед ним цветные карандаши. Часть из них обломана, часть заточена так остро, что можно проткнуть палец. ― Что же Санъютэй-сан забыл на моей территории? Чуя напрягается. От тона Мори волоски на руках становятся дыбом, а от взгляда по коже продирает озноб. Чуя перестал обманываться насчёт личности босса едва вступив в ряды Портовой мафии, но с каждым годом всё больше убеждался в том, что на самом деле Мори за человек и почему именно он без проблем может держать в узде несколько тысяч оголтело преданных ему головорезов по всей Йокогаме и далеко за её пределами. ― Два варианта, как по мне. ― Чуя хмурится, в уме прикидывая контраргументы. Он не позволит себе так по-глупому проколоться. ― Это либо диверсия, либо провокация. Мори смотрит на него, как опытный инквизитор ― на привязанного к колесу еретика. ― Почему ты так думаешь? Чуя заставляет себя смотреть ему в глаза. ― Санъютэй-гуми могут себе позволить работать напрямую с итальянцами на более выгодных, чем мы, условиях. И уж точно им не нужен риск потери людей и потенциального провала операции, если вмешается кто-нибудь типа меня. Значит, они либо отвлекают наше внимание от крупного дела, которое планируют провернуть или уже проворачивают у нас под носом, либо хотят вынудить нас на ответные действия и тем самым развязать войну. Я склоняюсь к первому варианту, потому что война не выгодна ни им, ни нам. Мори задумчиво молчит, разглядывая его так пристально, будто видит впервые. Он очень умён и хитёр, босс Портовой мафии, но и Чуя Накахара не вчера родился на свет. Он дышит размеренно и продумывает каждое слово прежде, чем сказать. Это одно из главных условий выживания, когда твой босс ― Мори Огай. ― Разузнай всё, Чуя-кун, ― наконец говорит Мори, опуская взгляд на разложенные перед ним бумаги. ― У тебя есть три дня. Чуя переводит дух лишь закрыв за собой двери его кабинета. Несмотря на договорённость, приправленную почти дружеским обращением, Мори устраивает ему показательную порку на первом же экстренном совещании исполнительного комитета утром после происшествия. И лишает честно заработанных премиальных за три месяца. Чуя покорно принимает наказание, но шагая по коридорам штаба, едва сдерживает ярость. Не он виноват, что у этих ублюдков оказался одарённый с редкой способностью к созданию иллюзий, обеспечивший прикрытие отхода всему отряду нападавших. Не он виноват, что его дар ― лакомый кусок для всех вокруг и настоящее проклятие для него самого. Не он виноват, что в мире, в котором они вынуждены существовать, нужно просчитывать все свои слова и действия на десять шагов вперёд, а он научился просчитывать только на восемь. Чуя пинает урну у входа в штаб и набирает номер, на который первым не звонил и не писал почти год. ― Я приеду через полчаса, ― не спрашивает ― уведомляет он. В трубке слышится смешок. ― То есть, для того, чтобы ты сам захотел встретиться, нужно было сорвать Мори сделку на сто пятьдесят миллионов евро? Я учту. ― Дазай осуждающе цокает, и Чуя как наяву видит его довольную морду, по которой первым делом врежет, когда доберётся до его берлоги. Остаётся только догадываться, откуда Дазай всё знает, но… это же, чёрт побери, Дазай. Чуя уже не хочет никуда ехать. Но едет ― исключительно из чувства противоречия. И потому что всё равно хочет.

***

Чуя не любит находиться в квартире Дазая. Трахаются они обычно у него дома, обсуждают общие дела ― в офисе Агентства, штабе Портовой мафии или на нейтральной территории, а на простое человеческое общение ни о чём с их ритмом жизни банально не остаётся времени. Возможно, Чуя и не отказался бы пообщаться с Дазаем ни о чём, но нелогично боится узнать о нём что-нибудь, способное надолго выбить из колеи. Почему-то всё, так или иначе тесно связанное с Дазаем, выбивает его из колеи. Чёртов Дазай. В квартире Дазая не так уж много места ― по сравнению с ней у Чуи просто императорский дворец. Ещё в квартире Дазая полно вещей, но все они какие-то безликие, как будто он просто скупает все подряд, не глядя, в надежде внезапно наткнуться на эксклюзив. Довольно странная и непрактичная привычка для человека, который приходит домой для того, чтобы помыться и переночевать. Собственно, для этих целей Дазай, по его собственному утверждению, и приобрёл небольшой лофт с минимумом мебели и максимумом свободного пространства. Которое, в противовес его же словам, неуклонно заполняется всяким, на взыскательный взгляд Чуи, сущим барахлом. При этом в квартире почти спартанский порядок, чего не скажешь по Дазаю, если не знать всего, что он прячет под маской паяца. Не то чтобы Чуя так стремился под неё заглянуть ― да и Дазай никогда намеренно ни перед кем её не снимает. Просто так получилось. Постепенно и непреднамеренно они всё лучше узнавали друг друга ― в мимолётных прикосновениях и оброненных невзначай словах, за чашкой кофе по утрам или бокалом вина ночами, в драке друг против друга или вдвоём против всего мира, когда каждый был готов к тому, что другой может опоздать или умереть. Пожалуй, Чуя хотел бы, чтобы всё, что он невольно узнал о Дазае, ему не нравилось. Он, пожалуй, очень хотел бы, чтобы Дазай был ему противен и неинтересен. Но его желания редко совпадают с реальностью. Невозможно не проникнуться чувствами и натурой того, с кем столько лет делишь одну постель ― и даже не помышляешь о том, чтобы отвлечься на кого-то другого. Они ни о чём не договаривались и ничего друг другу не обещали, но всякий раз, расходясь по своим жизням, не отпускают друг друга до конца. Чуя чувствует это, и он уверен, что Дазай тоже. Порой Чуе кажется, что на самом деле у них давно одна жизнь на двоих, и с годами ему всё сложнее думать о том, что рано или поздно это должно закончиться. Рано или поздно хаос, который вносит Дазай в его жизнь одним своим присутствием, должен сыграть свою роль ― и вряд ли эта роль окажется положительной. Чуя физически чувствует, как неумолимо приближается момент чёртовой истины, и не знает, что сделать, чтобы его отсрочить. В его жизни всё вполне упорядочено и ровно. Почти всё ― кроме Дазая Осаму. Дазай Осаму как бракованный элемент пазла ― никак не встраивается в общую картину, но и выкинуть его нельзя, потому что оставшуюся брешь больше нечем заполнить. Дазай… странный. Чуя давно перестал пытаться понять его, теперь он просто наблюдает и делает выводы. Чуя понятия не имеет, что когда-то заставило пятнадцатилетнего пацана настолько утратить вкус к жизни, что его с тех пор по-настоящему не увлекает ничто: ни месть, ни бой, ни секс. Дазай как будто живёт по давным-давно заготовленному и наизусть вызубренному сценарию, в котором все роли и реплики распределены заранее, а любая импровизация исключена. Как будто все они ― послушные манекены, которыми со скучающим видом управляет до чёртиков уставший от придуманной им же ахинеи кукловод. Или картонные персонажи опостылевшей мыльной оперы, которую продолжают снимать и смотреть по инерции, несмотря на то, что повторы зашли уже на третий круг. И даже генератор случайных сюжетов не спасает, потому что случайными они перестали быть ещё сотню серий назад. Дазай варит кофе. Остановившись на пороге кухни, Чуя рассматривает четкий профиль на фоне распахнутого окна. Он редко видит Дазая по утрам ― тот практически никогда не остаётся на ночь, объясняя это тем, что живёт близко к работе, дёрнуть на которую могут в любой момент, а добираться с другого конца города, где Чуя четыре года назад прикупил себе пентхаус, ему не с руки. При этом у них есть ключи от квартир друг друга, и порой, приходя вечером домой, Чуя застаёт там Дазая, мирно посапывающего в кресле у искусственного камина. Чуя ненавидит такие моменты, потому что напрочь теряется, разрываемый на части противоречивыми чувствами. Потому что глядя на Дазая, расслабленного и умиротворённого, он невольно думает о том, что так может быть каждый вечер... Не может. Точка. Привязанности для них ― непозволительная роскошь. Дистанция, которую Чуя держит со всеми, неизбежно влечёт за собой одиночество, но оберегает от провокаций и шантажа со стороны всех, кто обладает достаточной властью и влиянием, чтобы решать его судьбу. Опасный и жестокий мир, в котором они все застряли до конца, диктует свои правила, и с ними приходится считаться. ― У меня в холодильнике мышь повесилась, ― весело говорит Дазай, роясь в кухонных шкафах. ― Есть печенье, хотя… ― Он с сомнением косится на Чую и засовывает пакет обратно. ― Лучше не надо. Побережём твои зубы и мои нервы. Вообще, можно сгонять в магазин и быстро что-нибудь приготовить. У меня сегодня вроде как выходной. ― Я не голоден, ― говорит Чуя и переступает порог кухни, походя отмечая детали: тёмные круги под глазами Дазая, открытую пачку сигарет и зажигалку на подоконнике, характерный запах дыма, въевшийся в воздух, как будто тут дымили всю ночь. Дазай курит крайне редко, но похоже, в этот раз ему приспичило. Чуя старается не брать на себя слишком много, но всё равно чувствует какое-то извращённое удовлетворённое волнение, думая о том, что, возможно, Дазай тревожился, не спал и курил из-за него. Хотя... Это, конечно, бред. Дазай никогда ни за кого не тревожится. Он наблюдает, просчитывает и ставит эксперименты ― почти как Мори, за той лишь разницей, что отслуживших своё подопытных кроликов Мори никогда не оставляет в живых. Дазай ставит на стол две чашки кофе, плюхается на стул, подвернув под себя ногу и подперев подбородок кулаком. С задумчивым видом водит пальцем по ободку чашки, а Чуя смотрит на него и пытается понять, как он вообще во всё это вляпался. ― Так что там у тебя случилось? ― интересуется Дазай, поднимая на него внимательный взгляд. Чуя запоздало осознаёт, что сглупил, что рассказывать о провале совершенно не хочется, что он лишь потешит признаниями чужое и без того задранное до небес самомнение. Но он уже здесь, а Дазай уже приготовил ему кофе, и он уже знает, что именно случилось, однако хочет услышать подробности от Чуи. А у Чуи нет выбора. ― Я облажался, ― говорит он и садится за стол. ― Меня ждали. ― Кто? ― Дазай чуть склоняет голову к плечу. Сейчас он весь здесь, весь в Чуе и его деле, и от этого начинает ломить виски. Внимание Дазая может быть не менее утомительным, чем его безразличие. ― Люди Санъютэя. ― Чуя кусает губы, сжимая кулаки. Грёбаные ублюдки всё-таки до него добрались. Дазай придвигает к нему чашку. ― Зачем? ― всё так же размеренно продолжает он допрос. ― Я… ― Чуя хмурится, пытаясь сообразить, как лучше ответить, и в итоге просто качает головой. ― Я не знаю. ― Знаешь, ― не меняя тона, заявляет Дазай, и Чуя понимает, что он в курсе. Но откуда, мать вашу, откуда?! Впрочем, глупый вопрос ― это же Дазай. Конечно. Вот так всё просто. Любые его выходки, причуды и гениальные решения объясняются окружающими сакраментально: «ну это же Дазай». ― Сколько они тебе предлагали? ― Дазай кивает ему на кофе и отпивает из своей чашки. ― Больше, чем платит Мори? ― Гораздо. ― Чуя почему-то понижает голос почти до шёпота ― как будто Мори может подслушивать их разговор из соседней комнаты и выскочить оттуда с пушкой наперевес, движимый желанием покарать предателя. Но Чуя не предатель. ― И почему ты отказался? В такие моменты Чуя действительно ненавидит Дазая ― за его умение задавать правильные вопросы, за его дьявольскую интуицию и всестороннее понимание ситуации, тогда как даже он, Чуя, ещё нихрена толком не понимает. Но Дазай никогда не скажет всё как есть, он будет тянуть последние жилы, заставляя прийти к верным выводам самому. Похоже, на сегодняшний день это единственный доступный ему вид пыток. ― Потому что я уже выбрал организацию, на которую хочу работать. ― Чуя трёт пальцами переносицу. ― Я от своего выбора не отказываюсь. И откуда это ощущение, что сейчас он говорит не только и не столько о работе? Дазай молчит довольно долго, медленно цедя кофе из своей чашки. Окно распахнуто настежь, и кухня постепенно наполняется привычными для утра большого города звуками: сигналами клаксонов, фоновым шумом несущихся по шоссе машин, веселыми криками детворы под сопровождение уличной рекламы. Чуя бездумно глотает остывший кофе, глядя в утыканные клочьями облаков небеса. Нахрена он вообще сюда приехал? ― Очень мудрое и одновременно очень глупое решение, мой дорогой Чуя, ― с усмешкой резюмирует Дазай спустя, кажется, вечность. ― Ты же понимаешь, чего они добиваются? ― Они хотят меня подставить и вынудить работать на синдикат. Правда, не понимаю, как, зацепить меня им нечем. ― Чуя со стуком ставит чашку на стол, едва не расколов её к чертям. Подходит к окну, вытряхивает из пачки сигарету и закуривает, морщась от попавшего в глаза дыма. ― Ты опять куришь какое-то дерьмо, на нормальные сигареты денег нет? ― Не я тут работаю на самую богатую и влиятельную организацию Йокогамы. ― Дазай встаёт рядом и тоже закуривает, прислонившись задницей к подоконнику. ― И что же ты будешь делать? «Я пришёл к тебе за советом, кретин», ― хочет сказать Чуя, но вместо этого говорит: ― То, что велел Мори. Соберу информацию и предоставлю ему право разбираться с этой кодлой самому. ― Информацию. За исключением той, где Санъютэй Энтё предлагает тебе работу, верно? ― уточняет Дазай, разглядывая его с любопытством, как опытный микробиолог ― новый неизученный вирус. ― Именно так. ― Чуя начинает заводиться. ― Мори в жизни не поверит, что я отказался. ― Конечно. Те, кому Санъютэй Энтё предлагал работу, либо работают на него, либо мертвы. ― Дазай стряхивает пепел в пустую чашку из-под кофе. ― А теперь ответь-ка мне на вопрос, почему же ты ещё жив? ― У них кишка тонка меня убрать, ― цедит Чуя сквозь зубы, не понимая, куда он клонит. ― Возможно-возможно, ― почти нараспев произносит Дазай. Чуя закатывает глаза. ― Но? ― Прости? ― Тут предполагается «но». ― Чуя затягивается и, прищурившись, разглядывает Дазая, окутанного клубами сизого дыма. ― Возможно-возможно ― но? ― А. Да, ты прав. «Но» действительно предполагается. ― Дазай, запрокинув голову, выдыхает дым в потолок. Чуя невольно залипает ― Дазай невероятно красиво курит. ― Тут слух прошёл. Якобы в Токио появился одарённый с такой же способностью, как у меня. ― Что? ― Чуя ошарашенно пялится на него. ― Такое возможно? ― Помнишь Оду? Чуя помнит Оду, несмотря на то, что ни разу не встречался с ним лично. Именно из-за Оды Дазай ушёл из мафии. Именно из-за Оды Чуя понял, что его чувства к Дазаю не ограничиваются ненавистью. ― Когда Ода встретил человека с такой же способностью, как у него, они убили друг друга, ― произносит Дазай, невидяще глядя в стену. Чуя не ревнует лишь потому, что ревновать к мёртвым бессмысленно. ― Разве наши способности не уникальны? ― Не все. Вряд ли найдётся ещё один человек с даром, подобным твоему или дару Мори. Слишком вы специфичны. Особенно ты, конечно. Но вот в ещё одного тигра я верю. И даже в ещё одного Расёмона. Однако если в случае с Ацуши и Акутагавой я могу предположить исход битвы, то мы с моим, назовём его, двойником можем только обнулять других и махаться врукопашную. Или палить друг по другу из пушек. ― Подожди. ― Тряхнув головой, Чуя проводит рукой по волосам. ― И как это связано со мной? ― Я не уверен, но… ― Дазай заправляет ему за ухо лезущую в глаза прядь, и Чуя, на мгновение забывшись, тянется за его рукой. ― Возможно, ты должен стать его проверкой на вшивость. ― В каком смысле? ― Чуя отстраняется, ненавидя себя за слабость, и в глазах Дазая мелькает удовлетворение. ― Ты, Ацуши и Акутагава ― без сомнения, самые сильные эсперы Японии на сегодняшний день. ― Дазай неопределённо пожимает плечами. ― На ком ещё ставить эксперименты, если не на вас? ― И как они это сделают? ― Чуя презрительно фыркает. ― Поймают меня и что? Заставят активировать Порчу? Хрен там. ― Они могут не оставить тебе выбора. ― Дазай вдруг склоняется к самому его лицу и смотрит в глаза так, как будто хочет взглядом вынуть душу. ― Есть ли что-нибудь, способное вынудить тебя это сделать, Чуя? Без надежды выбраться из передряги живым, м? «Ты», ― хочет ответить Чуя, но вместо этого говорит: ― Вряд ли. Дазай усмехается и согласно кивает, как будто услышал именно то, что хотел. Дазай целует его в губы и забирает из его руки недокуренную сигарету. Дазай зарывается пальцами в его волосы, позволяя расстегнуть на себе рубашку, и Чуе кажется, что всё, что он недоговорил за эти годы, для Дазая никогда не было тайной.