Не один

«Двойник» Дазая действительно существует ― Чуя выясняет это в тот же день, отправившись в свой первый засекреченный токийский рейд. Он прячет приметные рыжие волосы под чёрным париком с небрежной стрижкой, а глаза ― под карими линзами, вместо обычного щёгольского прикида облачается в типичную для горожанина одежду, слегка меняет походку и становится совершенно неузнаваемым. Телефон звонит в тот момент, когда он неторопливо прогуливается между овощными рядами рынка Цукидзи, высматривая своего информатора. ― Тебе не идут чёрные волосы, ― говорит Дазай, и Чуя едва сдерживает ругательства. ― Ты что здесь делаешь, мать твою? ― шипит он, пробираясь к выходу сквозь нескончаемый поток туристов, молодых девушек и толстых тёток в дешёвых кимоно в сопровождении явно задолбавшихся мужей и детей. Угораздило же его припереться на разведку в Токио в воскресенье. Надо бы организовать для врагов Портовой мафии мастер-класс с расписанием наиболее приемлемого с точки зрения Чуи Накахары времени для совершения грабежей и убийств. ― Решил проверить, как у тебя дела, детка. ― Дазай откровенно издевается. Он крайне редко использует подобные обращения, но всегда ― чтобы позлить Чую. Потому что знает, что Чуя на такое ведётся. Каждый чёртов раз. ― Ещё раз назовёшь меня деткой ― язык откушу, ― обещает Чуя, наконец-то заприметивший свою цель. ― Я работаю. Не мешайся под ногами, ― предупреждает он и отключается, не дав Дазаю вставить больше ни слова. После встречи Чуя долго гуляет по городу в ожидании звонка от нужного человека из числа приближённых Санъютэя, и всё это время сдерживается, чтобы не начать озираться в поисках своего личного соглядатая и телохранителя в одном лице. Дазай совершенно точно где-то поблизости, его присутствие Чуя ощущает физически, несмотря на разделяющее их расстояние. Странно, но почему-то эта навязчивая не то слежка, не то опека не раздражает. Напротив, она вызывает совершенно иные чувства ― слишком сильно напоминающие гордость, удовлетворение и осознание собственной значимости. Нет, он не будет сейчас об этом думать. С Ямари-саном Чуя в итоге пересекается в гардеробе торгового центра в Аояме. Получив из его рук сложенную вчетверо записку, Чуя быстро смешивается с толпой, но всё равно ощущает на себе чужой взгляд. Последнюю встречу на сегодня он назначает на набережной, но, прождав больше часа, в итоге уходит ни с чем, изрядно встревоженный и сбитый с толку. Что-то либо спугнуло, либо насторожило осмотрительного Ёсиду-сана, раз он решил проигнорировать договорённость. Прежде такого не случалось. Чуе это очень не нравится, и всю обратную дорогу до Йокогамы он с такой силой сжимает руль арендованой тойоты, что на нём остаются вмятины от пальцев. Через пятьдесят минут после того, как покинул пределы Токио, Чуя сидит за угловым столиком в маленькой кофейне на Мотомати и пытается собрать воедино всю полученную информацию. За окном сгущаются ватные чернильные сумерки, очертания зданий, предметов и людей сглаживаются, расплываются под натиском подступающей темноты. Она накрывает город быстро и резко, опережая загорающиеся уличные огни. Чуя задумчиво цедит капучино, когда лежащий на столе телефон звякает сигналом входящего сообщения. «Через двадцать минут у меня. И не надо орать, ты даже кофе допить успеешь» Чуя просто в бешенстве и едва не забывает оплатить счёт.

***

Дверь в квартиру Дазая не заперта ― непозволительный риск для человека его профессии и статуса, не обладающего боевой способностью. Чуя закрывает замок изнутри и идёт на кухню. Все их редкие разговоры происходят именно на кухне, неважно, в чьей квартире они при этом находятся. Дазай действительно там. Но за прошедшие с момента их расставания часы кое-что изменилось, и это кое-что заставляет ярость, подстёгивавшую Чую весь путь сюда, схлынуть, уступив место другим чувствам. Они не такие однозначные и яркие, и испытывать их по отношению к Дазаю Чуе не нравится, но сопротивляться себе бессмысленно. Он всё равно всегда проигрывает. Сопереживание. Сочувствие. Страх. День, когда Чуя научится контролировать то, что испытывает к Дазаю, станет, пожалуй, лучшим днём в его жизни. Хотя, скорее всего, вовсе никогда не наступит. Сунув руки в карманы, Чуя останавливается на пороге и приваливается плечом к косяку. Он смотрит то на Дазая, то в распахнутое окно, старательно избегая взглядом холодильника в углу с висящим на дверце календарём. Ещё утром календаря не было, но Чуя как никто другой знает, что означает его появление в поле зрения. Оно означает, что Дазай на пределе. У нормальных людей на дверцах холодильников висит всякая дребедень: милые безделушки и рисунки детей, магниты из поездок и записки родным, пришпиленные этими самыми магнитами, расписание часов приёма ближайшей поликлиники и списки покупок, о которых ни в коем случае нельзя забыть. В календаре, висящем на дверце холодильника в квартире Дазая, тоже отмечено то, о чём ему ни в коем случае нельзя забыть. Чуя знает, что Дазай воспринимает эти даты как нечто само собой разумеющееся ― как визиты в парикмахерскую или походы в супермаркет по выходным. То, о чём ему нельзя забывать ― вполне нормальное, вполне вписывающееся в границы разумного и обыденного. Разумного и обыденного для Дазая Осаму и ― с некоторых пор ― для Чуи Накахары. На самом деле это просто чудовищно. В последовательности дней, на взгляд Чуи, нет никакой закономерности, но Дазай никогда и ничего не делает просто так. Цвета тоже разные: красный ― болезненный, зелёный ― щадящий, синий ― в общественном месте, чёрный ― в уединении, жёлтый ― с чьей-либо помощью, фиолетовый ― в одиночку. Дазай чередует их, потому что так интереснее. В прошлый раз это были таблетки, ещё раньше ― огонь. Тогда у него почти получилось, но Чуя отслеживал ситуацию и успел вовремя, так что Дазай отделался только лёгкими ожогами, не зацепившими лица. И пока Чуя, матерясь и обмирая от страха не за себя, гнал до госпиталя Портовой мафии, Дазай хватал ртом воздух, бешено блестел глазами и описывал, что чувствовал и как почти достиг нирваны через боль, которой всегда боялся до одури. Идиот конченый. Когда Дазай впервые привёл его к себе ― года через три после того, как они начали спать вместе, ― Чуя сперва глазам поверить не мог. Но потом пришлось. Для Дазая Осаму нет ничего необычного в том, чтобы планировать всё, включая попытки самоубийства. Нормальные люди с нетерпением ждут хорошего, предвкушая, радуясь и представляя, как изменится их жизнь после долгожданного события ― к лучшему, разумеется. Дазай с маниакальным упорством и энтузиазмом вошедшего во вкус серийного убийцы зачеркивает крестиком даты до следующей попытки ― а Чуя просто считает дни в уме. Сильнее всего он боится того, что в день «икс» его не окажется рядом, и Дазая просто некому будет вытащить из тьмы, в которую он с таким воодушевлением рвётся, хоть и сам до конца не знает, зачем. Чуя ненавидит календари. Дазай, закинув ногу на ногу и обхватив руками колено, сидит на единственном барном стуле посреди кухни, как на троне, и смотрит на Чую в упор. ― Вскроем карты? ― предлагает он как ни в чём не бывало. ― Ты какого хрена за мной попёрся, придурок? ― устало спрашивает Чуя и наконец-то заставляет себя переступить порог. Как в сам ад спускается, честное слово. ― Я, с твоего позволения, попёрся не за тобой, а исключительно в собственных рабочих целях. ― Дазай картинно пожимает плечами, но его взгляд остаётся цепким и холодным. Чую уже давно не проведёшь этой клоунадой. ― Я не виноват, что в итоге наши цели совпали. ― Конечно. ― Чуя садится на свободный стул и зеркалит его позу. ― Ты не виноват. Он дёргает бровью, глядя Дазаю в глаза, и с того разом слетает вся показушная шелуха. Теперь он смотрит на Чую внимательно и серьёзно ― такое случается редко и всегда означает, что в данный момент с Дазаем лучше не шутить. Чуя, впрочем, и не собирался. Это похоже на мгновение перед прыжком с вышки ― рассказать всё человеку, которому так и не научился безоговорочно доверять, но единственному из всех, кому доверять безотчётно хочется. Чуя много раз думал о том, что было бы, если бы он позволил чувствам взять верх и окунулся в Дазая с головой. На сколько бы его хватило? На сколько бы хватило Дазая? Как скоро они поняли бы, что слишком разные для пошлого и набившего оскомину, но такого щемяще-желанного «вместе»? Чуя слишком часто об этом думает, чтобы списать на следующую по пятам депрессию. ― Хорошо, Дазай. ― Всякий раз, доверяясь ему, Чуя чувствует подвох. Но альтернативы не существует. ― Только давай без цирка, я устал. Просто расскажи, что ты узнал и что думаешь, а я расскажу, что узнал и думаю я. ― Отличный план. Ты первый. ― Дазай достаёт из кармана тёмных дорожных джинсов пачку сигарет. Вытаскивает одну, закуривает и перебрасывает пачку и зажигалку Чуе. ― И чувствую я, если наши данные и догадки совпадут, то в ближайшее время всем нам будет не до смеха. Чуя принимает вызов. Откидывается на спинку стула, хмуро смотрит поверх плеча Дазая из-под лезущих в глаза растрёпанных прядей и щёлкает зажигалкой, закуривая. ― Об этом эспере я почти ничего не узнал ― кроме того, что он существует, а его дар схож с твоим, ― выдохнув дым, говорит он. ― Зато узнал другое. Санъютэй-гуми готовятся к крупной заварушке. Они уже поглотили Кобаяши-кай и несколько мелких кланов и по неподтверждённой информации планируют рейдерский захват принадлежащего Сумиёси-кай конгломерата строительных компаний. Для начала, как я понимаю. После принятия нового закона Сумиёси, как и многие кланы, кинулись активно легализовывать бизнес, и это Санъютэю только на руку. Если он захватит бизнес Сумиёси Масао, то лишит его основного легального источника доходов и свяжет руки. Дальнейшее поглощение ― дело техники. У Санъютэя для этого достаточно ресурсов. Я бы знал больше, но мой человек из министерства внутренних дел, который владеет ситуацией, не пришёл на встречу. ― Мне тоже было бы сложно прийти к тебе на встречу с дырой в башке, ― со скучающим видом произносит Дазай. Чуя застывает с недонесённой до рта сигаретой, неверяще глядя на него. ― Что? ― Что слышал. ― Спрыгнув со стула, Дазай выбрасывает окурок в окно и начинает ходить по кухне взад-вперёд. ― Ёсиду Кадо убили практически на моих глазах. Пара прицельных выстрелов из проезжающей мимо тачки. Он до тебя метров двести не дошёл. Чуя молчит, переваривая информацию. Значит, Ёсиду пасли. И наверняка знали, с кем он собирался встретиться. Вот дерьмо. ― Как видишь, ― остановившись напротив, Дазай складывает руки на груди и криво ухмыляется, ― моё присутствие оказалось на руку нам обоим. ― И что ты узнал ещё? ― отрывисто бросает Чуя, невидяще разглядывая тлеющий столбик пепла. ― Много чего. ― Дазай ставит на стол большую стеклянную пепельницу ― и откуда только взял её? Чуя машинально стряхивает пепел, пока Дазай придвигает стул и усаживается рядом ― так близко, что Чуя чувствует почти выветрившийся свежий запах его одеколона. ― Например, про интересующих нас и интересующихся нами эсперов. ― Эсперов? ― уточняет Чуя, разглядывая его и силясь понять, какую игру он ведёт в этот самый момент и ведёт ли вообще. А, чёрт с тобой, всё равно ведь хрен угадаешь. Дазай кивает. ― Да. Их много. ― Он поджимает губы, глядя в сторону. ― Ну, я предполагаю, что много, потому что за три часа пребывания в Токио узнал только о шестерых. Сколько их ещё может быть, понятия не имею. Возможно, шесть, возможно, шестьдесят шесть. Для захвата всей власти Санъютэю нужны ресурсы и люди, которых можно противопоставить объединённому фронту Агентства и Портовой мафии. Наше шаткое перемирие давно ни для кого не секрет. Все знают, что врагу мы будем противостоять сообща. Но сейчас не это главное. ― А что же, блядь? ― Чуя начинает терять терпение. ― Среди этой шестёрки есть те, чьи способности ― почти точная копия способностей Хироцу, Коё и моей. ― Дазай на глазах мрачнеет, и Чуя вдруг замечает, что его руки подрагивают. Плохо дело. ― Надеяться на то, что это просто совпадение ― самая большая глупость, которую мы можем допустить. Подозреваю, что у них есть двойник нашего Танизаки, и именно с ним ты столкнулся в Кавасаки на складе. ― Но, ― Чуя качает головой, силясь осмыслить всё и собрать в кучу, ― где они достали этих эсперов? ― Достали, ― задумчиво повторяет Дазай, отсутствующе глядя куда-то поверх его плеча. ― Или создали. ― Он переводит взгляд на Чую. ― Если есть ты ― фактически искусственно созданный сильнейший эспер, ― кто мешает кому-нибудь достаточно для этого гениальному повторить эксперимент? Чуя молчит. Он мог бы привести кучу доводов и обоснований, почему это опасно, невозможно, нецелесообразно, но привык доверять своей интуиции, а сейчас она утверждает, что Дазай прав. ― И что мы будем делать? ― спрашивает он тихо, непроизвольно подавшись к Дазаю, так что чувствует тёплое дыхание на своих губах. ― Посмотрим, что скажет мой человек из Отдела по работе с одарёнными. Завтра. Ну а сейчас, ― Дазай тоже придвигается ближе и накрывает ладонь Чуи, лежащую на колене, своей, ― как насчёт того, чтобы послать всё к чёрту на одну ночь? Чуя напрягается. Тон Дазая и его болезненный загнанный взгляд не оставляют места сомнениям ― он на грани. Если срочно ничего не предпринять, будет хуже. Гораздо. Потратить несколько дней на то, чтобы вернуть Дазая в мир живых ― непозволительная роскошь в их ситуации, когда дорог, возможно, каждый час. ― Прямо сейчас? ― Чуя осторожно сжимает холодные как лёд пальцы и вскидывает бровь, безмолвно спрашивая, верно ли всё понял. ― Да, Чуя. Прямо сейчас. «Мне это нужно», ― читает Чуя во взгляде Дазая. И да. Он понял всё верно.

***

Вряд ли это можно назвать терапией, сессией или чем-то подобным. Скорее уж пыткой, но пыткой необходимой, как глоток воды для умирающего от жажды. ― В следующий раз предупреждай, если решишь пасти меня на миссии. ― Чуя затягивает узел до предела, так что широкий кожаный ремень врезается в запястья Дазая. ― И я сразу скажу, что это херовая идея. ― Ничего не обещаю, детка. ― Дазай ведёт вывернутыми плечами, улыбается дерзко и вызывающе, но даже эта улыбка не скрывает его нервозности. Его глаза горят яростью, похотью, зарождающимся в их глубине страхом ― всем сразу, и, чёрт возьми, как же это заводит. Проверив прочность крепления, Чуя обходит стул и, дав волю эмоциям, с размаху бьёт Дазая раскрытой ладонью по лицу, так что его голова мотается туда-сюда. Если бы Чуя не рассчитывал силу, точно свернул бы ему шею. ― Сучка. ― Дазай слизывает кровь из рассечённой губы и рвано дышит, пока Чуя привязывает его за щиколотки к ножкам стула ― чтобы наверняка. ― Ты же знаешь ― я ненавижу боль. ― Знаю. Но ты её заслужил, так что терпи, ― огрызается Чуя и отвешивает ему ещё одну пощёчину. ― А теперь заткнись. Дазай сверкает глазами и подчиняется. Возможно, он и не любит жизнь, но он точно любит ходить по краю. И в такие ночи, как эта, они гуляют по нему вместе. На памяти Чуи они трахались в квартире Дазая всего пару раз. Не та здесь атмосфера, не для страсти и удовольствия, и расслабиться до конца тоже не получается. У Дазая нет ни мини-бара, в котором всегда стоит пара-тройка бутылок хорошего вина и чего покрепче, ни кровати с резной кованой спинкой, к которой так удобно привязывать и пристёгивать друг друга наручниками, верёвками, кожаными ремнями ― всё равно, чем, главное покрепче. Да и вид из окна тут так себе, нечем наслаждаться, смакуя сигарету после секса. Но сейчас им обоим нужно именно это ― не расслабиться, забывшись друг в друге и оставив все проблемы за порогом, а утонуть в гнетущей, давящей безысходности, причина которой ― в голове Дазая, но бремя следствий всегда ложится на плечи Чуи. С этим бесполезно бороться и пытаться искоренить, можно лишь на время отсрочить следующий неминуемый приход. Чуя пропускает волосы Дазая между пальцев, тянет за них, заставляя запрокинуть голову, и усаживается к нему на колени. Дазай зажмуривается. Выдыхает резко, со всхлипом, и ощущение власти над ним пленит разум Чуи ― за годы, проведённые не вместе, но на расстоянии вытянутой руки, он тоже неплохо научился манипулировать тем, как остро Дазай на него реагирует. Пусть манипулировать и не так виртуозно, пусть и только в постели, пусть все его приёмы и провокации Дазай без труда раскрывает ещё на подлёте ― но в то же время ему интересно. Иначе он не стал бы подыгрывать. Чуя скользит языком по горячей коже от ключицы к уху ― медленно, прощупывая кончиком неровное трепыхание сонной артерии. Дразнит пальцами соски, скользнув ладонями вниз по телу Дазая, приспускает плотно обхватывающий талию ремень, расстёгивает ширинку джинсов. Их Дазай так и не снял ― Чуя не позволил, потому что облегчать Дазаю жизнь сегодня в его планы не входит. Он накрывает ладонью твёрдый член через мягкую ткань белья, и Дазай улыбается, ожесточённо кусая губы. ― Готов? ― интересуется Чуя, поглаживая его по плечу ― почти ласково. Почти. ― Не уверен. ― Дазай поднимает голову, смотрит ему в глаза из-под ресниц, и пульс на шее под пальцами Чуи срывается в бешеный аритмичный бит. Чуя тоже человек тьмы. И в такие моменты он позволяет ей взять над собой верх. Дазай чувствует это. Чуя знает, что ему это нравится. Возможно, они похожи куда больше, чем хочется им обоим. ― Ты же понимаешь, ― выдыхает Чуя ему в губы, целуя их невесомо и быстро, не оставляя Дазаю возможности ответить, ― что это меня не интересует. Чокер ― последняя вещь, которая осталась на нём. Чуя снимает его и затягивает на горле Дазая, прямо под кадыком, пока ровно настолько, чтобы можно было без проблем дышать. Дазай хмурится сквозь нервозную усмешку ― или нервно усмехается, хмурясь, ― часто облизывает губы и неотрывно смотрит ему в глаза. Сегодня рулит Чуя, Дазай сам этого захотел, так что теперь получает сполна. ― Ещё? ― Чуя просовывает палец под чокер и целует Дазая в шею, намеренно оставляя алеющий след ― в довесок к остальным, уже налившимся яркой болезненной краснотой. ― Да, Чуя. ― Взгляд Дазая темнеет, зрачки расширяются до предела. ― Ещё. Его тело натянуто как струна ― Чуя чувствует это, потому что прижимается к нему всё сильнее. Возбуждение уже не такое явное, как минутой ранее: Чуя слишком сосредоточен на процессе, а Дазаем всё больше овладевает страх, и это заметно. Как и всегда, страх затмевает собой прочие чувства, заставляя думать только о выживании, несмотря на железный обоюдный самоконтроль. Именно самоконтроль делает их теми, кто действительно может помочь друг другу. Дазай обладал им всегда, а вот Чуе пришлось учиться ― сперва только ради Дазая, но приобретённое умение в случае необходимости держать себя в узде сослужило ему отличную службу и в работе. В самоконтроле друг друга они оба уверены, потому что через все почти провальные попытки и победы над собственными слабостями прошли вместе ― но это не мешает оставлять лазейку внутреннему голосу, назойливо твердящему, что даже несмотря на кажущееся стопроцентным владение ситуацией в любой момент что-то может пойти не так. Чуя помнит об этом возможном «не так», когда перебрасывает шпенёк пряжки дальше ― специально для этого он проделал в ленте чокера несколько дополнительных отверстий. Дазай часто дышит приоткрытым ртом, лихорадочно блестит глазами и вызывающе улыбается. Чуя знает, что это означает. Это означает: «ещё». Он помнит о «не так», когда затягивает чокер, пока не заканчиваются свободные отверстия. Но этого недостаточно ― и тогда Чуя сжимает горло Дазая пальцами, в противовес недавним почти нежным прикосновениям ― жестко и грубо, наверняка до синяков. Наверняка после сегодняшней ночи Дазаю снова придётся заматываться бинтами. Наверняка он будет рассматривать последствия в зеркале и наслаждаться тем, как ярко и красноречиво отметины от пальцев Чуи смотрятся на его бледной коже. Чуя и без способности очень сильный и медленно, но неуклонно сдавливает чужую шею до тех пор, пока Дазай не начинает хрипеть и непроизвольно дёргаться, пытаясь ухватить хоть глоток воздуха, а его глаза не закатываются под лоб. Если бы он не был привязан к стулу, то оказывал бы куда более активное сопротивление, но за годы их странных, не вписывающихся ни в какие рамки отношений Чуя научился отлично вязать узлы. За годы их странных, не вписывающихся ни в какие рамки отношений, Чуя научился тому, что не имеет ничего общего с любовью и лаской, но жизненно необходимо человеку, которого Чуе хочется ласкать и порой, замечтавшись, ― любить. За годы их странных, не вписывающихся ни в какие рамки отношений, Чуя научился безошибочно определять, как долго нужно ждать, прежде чем вколоть противоядие от ядов, вызывающих стойкие и страшные предсмертные галлюцинации; когда ломка из-за принятой ранее слишком большой дозы из абстинентного синдрома перерастает в агонию; с какой силой нужно сжимать пальцы на чужом горле, чтобы позволить прожить все до единой прелести медленного удушения, но не убить, а удержать на краю. Чуя не знает, что может сравниться с такой властью. Он медлит несколько мгновений давая им обоим возможность прочувствовать весь кайф и ужас момента, и убирает руки за пару секунд до того, как Дазай потеряет сознание. Отработанным движением быстро расстёгивает чокер, сжимает его в кулаке и упирается лбом во взмокшее плечо Дазая, только сейчас осознав, что всё это время практически не дышал. Откат ощущается физически. От пережитого напряга немедленно начинает ломить виски. Чуя вскидывается, вглядываясь в лицо Дазая, который разом обмякает под ним и запрокидывает голову, шумно и часто вдыхая ртом, безумно улыбается в потолок. В его глазах ― тёмная бездна, опасная и манящая. Одно неверное движение ― и провалишься прямиком в преисподнюю к дьяволу. Чтобы удержаться, нужна недюжинная сноровка, но Чуя всегда был херовым дайвером. Он разглядывает быстро наливающуюся характерной краснотой широкую полосу на шее Дазая и думает о том, что до этого самого «не так» осталось не так уж далеко. Он надевает на себя чокер, встаёт и идёт в ванную. Вода шумит, пока Чуя жадно пьёт прямо из-под крана, а потом засовывает голову под ледяной душ, чтобы немного прийти в себя. От недавнего возбуждения не осталось и следа, но Чуя знает, что оно вернётся сразу же, как только он вновь коснётся Дазая. С волос в раковину ручьями стекает вода. Несколько секунд Чуя смотрит на себя в зеркало, подмечая, как уходит скованность из позы, как смягчается линия губ и светлеет взгляд. Ему нужна эта пара минут наедине с собой, пока Дазай, всё ещё связанный, ждёт его возвращения. Сегодня Чуя больше не хочет нести свою тьму в их постель. Он наскоро вытирается, набирает воды в высокий прозрачный стакан и, погасив за собой свет, возвращается в спальню. Дазай сидит в той же позе, и его силуэт чётко выделяется в окружающем полумраке, разгоняемом лишь тусклым светом уличных огней, проникающим через окно ― шторы они не закрывали, но и свет не стали включать. Опустившись на колени, Чуя быстро избавляет Дазая от пут, проводит пальцами по красным бороздам на запястьях и целует горячую воспалённую кожу, пока Дазай просто дышит, зарывшись лицом в спутанные волосы на его макушке. ― Спасибо, ― почти неслышно шепчет он, и от отчаянной обречённости в его голосе у Чуи заходится сердце. ― Пей. ― Поднявшись, он практически насильно всовывает в руку Дазая стакан с водой и садится на кровать, подвернув под себя ногу. Дазай пьёт мелкими глотками, разглядывая его из-под ресниц. Чуя не стесняется своего тела, он знает, что хорош, несмотря на все шутки Дазая о своём росте и телосложении ― не это главное. Главное всегда внутри. ― Иди уже ко мне, ― мягко говорит он. И Дазай идёт. На ходу стаскивает болтающиеся на бёдрах брюки и бельё, отшвыривает всё в сторону, падает на кровать рядом, и Чуя приникает к его губам, целуя их долго и медленно, в противовес жестокости, проявленной ранее. Он знает ― сколько бы Дазай ни утверждал обратное, ему нравится, когда Чуя ведёт. Такие моменты между ними бывают редко, ещё реже, чем откровенные разговоры по душам ― но сейчас Чуя как никогда остро ощущает, как нужен Дазаю. Дазаю нужна его воля ― та, которая заставит подчиниться и расслабиться. Дазаю нужна его сила ― та, которой у Чуи хоть отбавляй, когда дело не касается его единственной слабости. Возможно, Дазаю нужны его любовь и забота, но это уже за гранью дозволенного ― им друг другу и самим себе. Они не любят друг друга ― это просто смешно. Но и не ненавидят, потому что ненависть ― излюбленное оправдание слабаков, которые не способны даже на то, чтобы быть откровенными с самими собой. То, что между ними творится, словами не описать. Есть только чувства ― оголённые, изматывающие, вывернутые наизнанку. И главное из них ― это боль. Одному она необходима, чтобы хотя бы на время вновь почувствовать себя живым, а второй… Второй просто не способен отказать в единственном, чего у него никогда не попросят прямо. Чуя понимает главное: если он не даст Дазаю того, что ему нужно, Дазай возьмёт это у жизни сам. Потому что на борьбу у него давно не осталось сил. Он просто пойдёт и сделает ― сунет голову в петлю, прыгнет с моста, вскроет вены, да мало ли что может придумать уставший от самого себя человек. И не факт, что на этот раз ему повезёт и рядом окажется кто-то, кто воспримет его всерьёз. Чую выворачивает наизнанку от необходимости причинять Дазаю боль, но без неё всё их сейчас пойдёт прахом. Вряд ли это имеет что-то общее с любовью ― по крайней мере, с той любовью, о которой вся мировая лирика, проза и прочие виды искусств. Та любовь, о которой слагают легенды, сонеты и песни, к ним двоим не имеет никакого отношения. Нежность, родство душ, высокие отношения ― это точно не про них. Даже неловко как-то думать, что у них с Дазаем могут быть, мать их, какие-то высокие отношения. Возможно, они прокляты или ущербны, но первопричина не имеет значения. Их отношения ― это боль и похоть, безумная, страстная, замешанная на власти и желании обладать игра без правил, в которой оба поочерёдно без малейшего сожаления проигрывают друг другу. Дазай первый в тактике и стратегии ― Чуя всегда ведётся на его уловки. Но физическое преимущество за Чуей ― Дазай реагирует на него неизменно: хочет, стремится и пытается завоевать. Иногда Чуя тешит его самолюбие, чаще ― провоцирует и держит на коротком поводке. На этом поле он виртуозно научился держать дистанцию. Такие отношения выматывают и заставляют задаваться вопросом: а надо ли оно вообще? Ответ всегда один. Им хорошо и плохо друг с другом. Но друг без друга ― ещё хуже. ― Как хочешь? ― шепчет Чуя, быстро и поверхностно целуя Дазая в губы. Дазай толкает его в плечо, переворачивает их и седлает его бёдра. Прогибается, когда Чуя устраивает руки у него на пояснице, упирается ладонями в подушку и, склонившись, выдыхает: ― Вот так. Чуя растягивает его долго и медленно, хотя обычно Дазай терпеть не может затянутые прелюдии. Но сейчас он просто подаётся навстречу каждому движению пальцев внутри, вздрагивает на особенно возбуждающих касаниях, запрокидывает голову, когда Чуя, оторвавшись от его губ, покрывает поцелуями шею и плечи, скользя свободной рукой по спине и груди, лаская соски и сжимая твёрдый член. ― Ну давай уже, ну, ― в конце концов не выдерживает Дазай, когда Чуя и сам готов взвыть от чувства неудовлетворённости. ― Нет, сегодня ты даёшь. Детка, ― издевательски шепчет Чуя ему в ухо и толкает в грудь, заставляя выпрямиться. Он до ломоты в пальцах сжимает крепкие бёдра, когда Дазай опускается на него, трахает себя его членом ― выгнувшись, откинувшись назад, опираясь ладонями о его колени. Ему наверняка больно, Дазай давно не был снизу, но сейчас это лишь добавляет происходящему остроты, и от извращённого, приправленного болью кайфа едет крыша. Чуя чувствует, как Дазай сжимается, насаживаясь на него всё резче, слышит его хриплое сорванное дыхание и ― впервые ― тихие сладкие стоны. От ощущений и звуков по венам бежит жидкий огонь. Ему так хорошо, что хочется вздёрнуться, только бы этого не признавать. В постели они словно становятся другими людьми ― как и в бою. В постели и в бою они идеально подходят друг другу. В постели и в бою они равны, они как детали ожившего совершенного механизма, которые безупречно встают в пазы костей и мышц. Чуя облизывает ладонь и, обхватив член Дазая, двигает рукой в такт ритмичным резким толчкам. Они оба уже на грани: слишком много эмоций, слишком откровенно, да и всего остального ― слишком. Дазай запрокидывает голову, оголяя длинную светлую шею, напрягается и кончает с тихим сдержанным стоном, стискивая пальцы на запястьях Чуи и утягивая за собой в наслаждение ― острое, оглушительное, кажущееся бесконечным, как смерть или сама тьма. ― Вот теперь точно не жалко сдохнуть. ― Дазай падает на него, хрипло смеётся сквозь жадные вздохи, целует в шею, и Чуя обнимает его, про себя обзывая придурком ― потому что вслух говорить пока не способен. Он приходит в себя ещё долго, уткнувшись носом в висок Дазая и хватая воздух пересохшим ртом. В ушах шумит кровь, каждый вдох Дазая эхом отдаётся в груди, и от такого редкого, такого желанного ощущения близости сердце сжимается, а к горлу подкатывает комок. Чуя не знает, как сможет от всего этого отказаться. Дазай перекатывается на кровать и вырубается почти сразу, устроив голову у него на животе. Чуя ещё долго лежит на спине, перебирая пальцами его волосы и рассеянно глядя в высокий светлый потолок. Он мог бы одним движением решить все проблемы ― свои и Дазая. Сдавить длинную изящную шею, раздробить способностью хрупкие позвонки, разом поставить точку в этой дрянной истории ― их общей, одной на двоих. Всё равно ничем хорошим она не закончится. Но это лишь мысли, отстранённые и ленивые, из разряда тех, которые посещают голову перед сном. Чуя знает, что никогда не решится на такое, даже если Дазай попросит, даже если будет умолять. Чуя убивает людей пачками, но люди для него ― лишь пушечное мясо. Абсолютное большинство. Все. Кроме Дазая Осаму. Телефонный звонок в тишине спальни ― как гром среди ясного неба. Чуя вздрагивает, а Дазай, моментально проснувшись, подрывается и, пошатываясь, уходит с телефоном в ванную. Его нет буквально несколько минут, но Чуя успевает передумать массу всего, учитывая, что это наверняка звонок от того самого человека, информации от которого они ждут. ― Ну и? ― спрашивает Чуя, когда Дазай возвращается и присаживается рядом на кровать. ― Есть новости? ― Похоже, всё гораздо интереснее, чем мы предполагали. ― Дазай разбирает телефон, вытаскивает сим-карту и ломает её на две части. ― Тебе что-нибудь известно о проекте «Зеркало»? ― «Зеркало»? ― Хмурясь, Чуя качает головой. ― Впервые слышу. ― Вот и я тоже. ― Дазай задумчиво смотрит в окно, за которым уже светает. ― Хотя должны бы. Мори никогда не был суперспецом по работе в режиме секретности, хоть какая-то инфа обязательно просочилась бы. Странно. ― Так, стоп. ― Чуя садится в кровати и трёт ладонями лицо. Внезапно очень хочется спать. ― Давай по порядку, я нихрена не понимаю. Дазай медлит, разглядывая его так, будто решает, можно ли ему доверять. ― Чёртов сукин сын. ― Чуя безнадёжно закатывает глаза, игнорируя укол обиды где-то в межреберье. ― Теперь ты будешь раздумывать, не настучу ли я о твоих махинациях Мори? ― На минуточку, теперь это наши общие махинации, любовь моя. ― Дазай ловит его за подбородок, перехватывает взгляд и удерживает на себе. ― Но если подумать, так, не для протокола: насколько ты предан Мори? Чуя бьёт его по руке, заставляя убрать её. ― Не настолько, чтобы ставить его интересы выше своих собственных, ― отвечает он, и это правда. Он уже давно не предан Мори даже наполовину от той безоговорочной верности, которая была аксиомой когда-то. ― Я ожидал этого ответа. ― Дазай усмехается и, встав с кровати, с наслаждением потягивается, разминая мышцы. ― Тогда поехали. ― Куда? ― Чуя разглядывает его, залипая взглядом на шрамах и изгибах, острых ключицах и широких плечах, длинных пальцах и крепкой заднице. На засосах, синяках и царапинах он тоже залипает, потому что они везде. Всё тело Дазая сейчас ― одна большая констатация факта, насколько он не безразличен Чуе. Чёртов Дазай. ― Добывать информацию. У тебя два дня осталось из отведённого Мори срока. И часть этого времени мы в прямом смысле уже протрахали. Впрочем, ― скользнув на кровать, Дазай целует его в губы ― быстро, остро и возбуждающе, ― пара часов у нас ещё есть. На что потратим?