Zahnarzte

Людвиг любит сладости. Так же как и нездоровую пищу, после которой его желудок немного умирает, кидая проклятия в сторону нерадивого хозяина. Но если чипсы, сухарики и многое другое отнять можно было, то без сладостей Германия становился подавленным, грустным и совсем печальным. Травмы сказались на этом, хотя он долгое время может притворяться, что ему ничего не нужно и он самодостаточен, шоколадки ему не нужны и чипсы тоже. Только потом проявляется другая сторона немца: странного вида агрессия на всё, что «выводит из себя». Дверь слишком скрипит, кран капает, собаки громко дышат, воздух трогает занавески и те шелестят. После у Людвига начинались приступы паники, причём очень серьёзные, появлялась депрессия и апатия. Если у Германии появлялись последние «симптомы», то ему срочно надо было дать хоть что-то, содержащее сахар, иначе он может попросту сорваться и исчезнуть на несколько дней, вернувшись в наркотическом опьянении. Почему так происходит Иван не выяснил, что-то ему говорили про то, что во всём виноваты наркотики, длительные стрессы и многое другое. Если говорить простым языком, ему сахар нужен. Но от такой своеобразной диеты появились и некоторые проблемы, которые Брагинский ожидал, не мог не ожидать. Они же не люди, но могут страдать от проблем со здоровьем, которые, впрочем, могут как сами исчезнуть, так и требовать помощи врачей. Их-то Людвиг не любит. Очень. Очередная травма. — Ваня... — Германия недоволен. Вся левая сторона лица болит, в особенности зубы, а если быть совсем точным, то один-единственный зуб, прикосновение к которому вызывает боль. Температура на градуснике стоит на ровных тридцати семи и девяти. — Я говорил, — качает головой Иван, — что слишком много сладкого вредно. Ты меня послушал? — Нет... — Теперь страдаешь? — Да... — немец издаёт скулящий звук. Боль распространяется по всем зубам, но крепче держится в повреждённом и челюсти, которой двигать неприятно и которая почти нечувствительна. — Поехали к стоматологу, Meine Liebe. — Нет!.. — он резковато подскакивает из-за чего тихонько стонет — языком достаточно сильно задел зуб. Они не люди, чтобы страдать такими заболеваниями — а это точно оно — да и вообще они ничем не болеют! Тогда почему Людвиг страдает из-за своих зубов, если не трогать факт о их природной заточке? — Твоё тело говорит обратное. Выбора у тебя нет. Мы едем. — Не хочу, само пройдёт. Правда. По лицу России понятен его скепсис. За прошлые сутки не прошло, так почему же оно должно пройти сейчас? Прошлой ночью Германия говорил тоже самое перед сном и не смог заснуть, в итоге. Лежал на самом краю кровати всю ночь, прикусывая язык, чтобы не застонать от боли. Но ночь он продержался. Брагинский оказывается очень близко к сидящему в кресле немцу. Смотрит на него пару секунд, а потом касается щеки, прямо над больным зубом. Громкий скулеж служит ему ответом. Слишком больно даже лёгкое прикосновение к щеке. — Мы едем. — повторяет Иван, и Людвиг... сдаётся. Потому что устал и слишком — слишком — больно. В стоматологической клинике Германии становится чуть хуже. Из-за патологического страха зубы начинают стучать, принося острую боль. Он утыкается лбом своему русскому в плечо, пережидая приступ. Глухой и очень тихий звук заставляет Брагинского обнять его. Дентофобия. Ещё с детства, когда врач был новичком и сделал что-то не так. Вот и случилось. Когда их зовут, Людвиг снова издаёт этот звук, который Иван определяет, как полузадушенный скулеж, точнее его половина. Странный, в общем, звук. Немца уводят, не позволяя взять с собой Россию. В глазах плещется чистейший страх и нежелание идти куда-либо. Брагинский понимает, но что он может сделать врачам? Они мастера своего дела, всё будет хорошо. Даже после этого Германия не успокаивается, у него тихая паника. Через пару минут раздаются пренеприятнейшие звуки приборов от которых даже у Ивана появляется лёгкое ощущение боли в зубах. Очень сложно удерживать себя от мыслей, что испытывает в этот момент Людвиг. Сидеть приходится долго, к тому моменту ему успевает написать Ольга, предупреждая, что завтра она уезжает по делам на несколько часов и ей в определённый период времени звонить бесполезно — телефон будет отключен. В гости поехала, отношения с миром налаживает. Это хорошо. Не всё же время ей быть под опекой разбитого крыла. Через почти час — сорок четыре минуты, судя по часам — из кабинета вышел очень бледный Германия, но он уже выглядел лучше. Намного. — Это... — начинает он, — Это было страшно. Но лучше. — Как ты себя чувствуешь? Вместо ответа Людвиг подходит ближе и приоткрывает рот. На месте больного зуба видно небольшую впадину. Удалили, так даже лучше, новый появится через пару суток. — Зато теперь не больно. И, кажется, я перестал бояться стоматологов. Но больше я к ним не пойду. — последнюю фразу немец шепчет, чтобы не обидеть персонал клиники. — Сладкого два дня не будет, понятно? На лице Германии печаль и горе всего мира. Как же так? Он страдал, а ему никакой награды? Вселенская несправедливость. — Почему? — Дай зубу вырасти, для начала, а то вдруг, — Иван мысленно усмехается, — все соседние тоже придётся удалить? — Врёшь. — Нет, я где-то читал, что если есть без какого-то зуба, то другие тоже начнут болеть. — и он не врёт. Какая-то болезнь и правда может появится у зубов, если так делать. Правда, вместо еды там была проволока и нитки, но Людвигу это знать не нужно. — Ну хоть чай с сахаром можно? Брагинский кивает. Очередная маленькая победа. Он быстро оплачивает все процедуры и они вместе — ну ладно, Иван берёт своего немца на руки, унося своё самое дорогое сокровище — уходят из клиники прочь. Следующей остановкой на их пути служит магазин, где они выкупят половину сахара-рафинада, просто потому что. Им не нужны причины, а кассирам — оправдания. Людвиг, в итоге, всё равно умудрится вечером съесть десяток конфет из холодильника. Что не удивительно, на самом деле. Сахар — для него это замена. Не самая плохая, в условиях, что они не люди.