теперь мы снова вдвоем

приходи, — пишет хуа чэн немеющими пальцами единственному контакту в избранном. потому что сегодня один из тех вечеров, когда его горло стискивает тревога, лишая возможности сделать вздох. потому что его грудь проломлена якорем, у него нет возможности выбраться из-под него; и он отдает свою жизнь океану, грозится раствориться в нем полностью и прорасти морскими цветами. паника — это выстрел в висок, забирающий все окружающие звуки, кроме клокочущего вакуума собственного тела, из которого очень хочется выбраться. хуа чэну хочется бить себя кулаком в области сердца, чтобы оно наконец перестало. но он никогда этого не делает, — больше — нет — потому что знает, что его сообщение прочитано. просто считать чужие рваные вздохи намного приятнее, чем свое сердцебиение. когда хэ сюань приходит и молча ложится рядом, то хуа чэн хватает его за запястье, — просто проверить, что они до сих пор реальны и живы. что мир не упал на него, не сплющил как алюминиевую банку под прессом. хэ сюань перехватывает его руку и переплетает их пальцы. дыши, — выдыхает он; и только после этого легкие хуа чэна перестает жечь из-за недостатка кислорода. нежность хэ сюаня вытекает из ножевых ран в спине. он тоже оказался переломлен не один раз. хуа чэну — в принципе — наплевать. он никогда не просил больше чем — рядом. но есть что-то невероятно больное и одновременно успокаивающее в том, чтобы губами прощупывать пульс на чужом запястье или смотреть в глаза напротив, подсвеченные неоном мегаполиса, и видеть такое же паническое и тревожное: быть рядом. и это откровеннее любых слов и разговоров, — показывать друг другу открытые раны и переломы, пытаться унять их зуд, зная, никогда не срастется-затянется. сердце хуа чэна — глупое и больное и совсем ему не принадлежит. однажды его разорвет от любви к человеку, чей корабль давным-давно отплыл из тех мест, где находится его морская могила. но пока что терпимо; он прижимается лбом к чужому. они живы.