Признайся мне сейчас

      — Антон, — долговязый, лопоухий парнишка со странной улыбкой. Лёгкая клетчатая рубашка, потертые джинсы и старые конверсы. — Антон Шастун, — и протягивает руку в знак знакомства. Запястье увешано разными браслетами от обычных фенечек до железных, на вид довольно массивных, а на пальцах кольца.       — Арсений Сергеевич Попов, — улыбается мужчина в ответ, пожимая чужую ладонь.       — Выпендриваться будем? — усмехается парнишка, понятливо кивая. — Антон Андреевич Шастун.       У Арсения флешбеки, воспоминания, сцены из прошлого — зовите, как хотите — перед глазами плывут, вонзаются в память когтями, сливаются с кожей, липнут к костям, растворяются в нервах, переплетаются с чувствами — не отодрать. Но Арсений и не хочет, ему приятно.       Ему приятно вспоминать его улыбку, красивые глаза оттенка зелёного в единственном экземпляре. Ему приятно перебирать, шелестить в памяти моменты с ним.       Помнит каждую ссору. Те самые нелепые, глупые, которые делили четвёрку по одиночке или разбивали на пары от очередного: «Я не буду с ним больше работать!». Помнит, как начинали узнавать друг друга, как не сразу, но сошлись, оставшись вчетвером. Помнит каждые нелепые касания, взгляды, после которых оба сдерживали улыбки, потому что на одной волне. Помнит, как отмечали День рождения каждого. Помнит походы на футбол, хоть они и были редкими, а сам Попов не фанат вовсе, но когда у Антона обламывалось с Димой, Арсений приходил на замену, если была возможность, лишь бы ощутить рядом этот сгусток эмоций, настоящих эмоций.       Антон собран из чувств. Он и есть одна сплошная эмоция, и на каждую ситуацию тот реагировал крайне эмоционально. Будь то новость о том, что съёмки переносятся или принесенный сэндвич и кофе от Оксаны, потому что Антон — балда — забыл поесть.       Он всегда реагировал, всегда отвечал, и этим безумно манил. Его хотелось разложить на части пазла и собрать воедино самостоятельно, чтобы понять что из себя представляет Антон Шастун.       Арсений полностью в Антоне, нырнул давно и плавает в нём каждый раз, когда выкурить не получается, топит себя, стоит им попасть на одну съёмочную площадку, а вынырнуть не выходит, никакого островка и близко нет и не было.       Он не знает, когда перешагнул ту невидимую грань «больше, чем друг, важнее, чем коллега», когда оступился и сейчас старается не захлебнуться в этом зелёном море.       Возможно, когда становились ближе. Когда впервые посмотрели выпуск вместе и сыпались друг с друга, с Серёжи и Димы. Когда случайных косаний стало больше, когда тело тянуло магнитом к другому, когда взгляды давали понять большее.       Возможно, когда Антона в жизни Арсения стало больше.       Попов рылся в себе долго, думал, что это временное, что это невозможно, но сломался, понял, что к Антону чувствует.       Сильное, жгучее, острое, настоящее.       Антон настоящий. Он не будет прятаться за масками, как привык делать Арсений на съёмках, ведь всё, что происходит в его личной жизни остаётся за пределами съёмочной площадки, это не должно его тревожить во время работы, но Шастун. Он не будет молчать, если ему что-то не нравится. Он скажет в лоб, и как упертый ребёнок, сложив руки на груди, будет долго и упорно, словно баран, доказывать что-то и стоять на своём. Он не будет шутить, если настроения нет. Он устроит ураган, если будет в ярости. Антон не успеет задуть спичку, и она воцариться внутри него пожаром, он не успеет спрятать обиду, выдавая лишь глазами, не успеет прикусить язык.       И поэтому курит. Курит, когда волнуется, когда злится, когда боится, когда настроение не сулит хорошего. Курит уже по привычке.       Арсению иногда хочется перехватить сигарету из рук, потушить и хорошенько встряхнуть другого за шиворот. Проговорить в самые губы, чтобы отпечатать, чтобы заставить дышать его словами, а не этим никотином, что Антону не обязательно сдерживаться таким образом, что это неправильно, что курение — банально до тошноты — убивает.       Правда сам иногда курит, не сдерживается, но по-иному не может. Попов вспоминает в эти моменты Шастуна, запах его сигарет и постоянно ловит себя на мысли, что даже тут он не выходит, засел там плотным растением, пустившим корни, толстые, крепкие, просто так не вырвать.       Антон попал прямо в сердце, разросся пышным цветком, оплел корнями органы, захватил разум, подчинил чувства, перестроил под себя.       И он так устал. Устал терпеть это, вынашивать огромным растением, которое либо распустится, либо завянет — всё зависит от чужого ответа.       Арсений не против иногда забыть этого обычного парнишку из Воронежа, с заразительным смехом, с острой реакцией на любое происходящее вокруг, но не может, потому что Антон что-то в нём включил, нашёл ключик к нужной дверце, или как там ещё в тех самых романах, заставил улыбаться больше, думать шире, поразил своим ребячеством.       — Не занято? — из пушистых мыслей вырывает чужой женский голос с довольно приятным тембром.       Арсений поворачивается, наконец выпуская стакан с очередным виски, и изучает. Попов без этого не может, нравится копошится во внешнем виде человека, подмечать незначительные детали, привычки, откладывать в голове ту или иную эмоцию, реакцию.       Он привык впитывать, но пока впитал целиком лишь Шастуна. Попов недолго концентрирует взгляд на незнакомке и понеслась.       Девушка лет двадцати пяти, около того, в чёрном, обтягивающем плате, заканчивающимся чуть выше колен. Пышные смольные волосы по плечи, яркий макияж, большие глаза, цвет которых разобрать удавалось плохо из-за неоновых ламп в клубе, аккуратный нос и маленькая родинка над верхней губой.       — Так ответишь мне? — Арсений морщится. Нахалка. Перешла на ты так быстро, не спросив можно ли, и даже не узнала имени Попова. Он прекрасно понимает, что это клуб, здесь порой за одну ночь удовольствия не успевают даже разглядеть партнёра, а он придирается к именам и «тыкам».       — Я на сегодня один, — отзывается он кратко, жестом прося бармена повторить виски.       — Тогда, может, я скрашу твою ночь?       — Уже ночь? — в удивление подаёт голос мужчина, тянется в карман за телефоном и включает. На дисплее ярко высвечивается время — второй час ночи — и Арсений щурится, выключая телефон, и пихает не с первой попытки обратно в карман джинс.       — Ну, так что?       — Прости, но я не сплю с незнакомками.       — Всё вы мужики одинаковые, — цокает она языком, но с места не сдвигается. Чего ей надо? — Почему сразу секс? Потанцуй со мной для начала, угости коктейлем, потом мы.. Ещё потанцуем и может пройдёмся по городу, а дальше всё, как в этих сопливых романах.       — Сопливые романы я тоже не особо предпочитаю, — морщится снова Арсений, слабо улыбаясь, — она забавная, не похожа на других — и тянется к стакану с виски, делая глоток.       — Хорошо, твои условия?       — Для начала было бы неплохо познакомиться, — просто выносит Арсений.       — Ладно, — и протягивает тонкую, изящную руку в знак знакомства. — Алёна.       У Арсения ком в горле застревает. Попову скоро казаться начнёт, что он проклят с людьми у которых имя на букву «А» начинается. У него в голове всё путается, потому что Алёна слабо улыбается, тянет руку в знак знакомства и ждёт, пока Арсений очнется и вынернет из Антона, когда перестанет себя в нём топить.       — А..Арсений, — сипит и слабо откашливается, потому что голос подводит, и вкладывает свою руку в её ладонь, пока по венам ток пускают от касания тёплой кожи.       — Сеня, получается?       От этого извращения имени передергивает, словно окунули с головой в ледяную ванну.       — Не зови меня так, иначе мне придётся прекратить наше общение, — смеётся слабо мужчина, выпуская наконец чужую ладонь. — А ещё, может, я тебя прокляну.       — Вот проклятий мне и не хватало для полного счастья, — Алёна усмехается и садится рядом. — Прости, больше не буду. И так, расскажешь немного о себе? — и тихо добавляет. — Раз уж мы решили идти по классике жанра.       И Арсений рассказывает, не знает зачем и почему говорит о чем-то своём чужому незнакомому человеку. Ему бы душу излить. Но он говорит о том, что с малых лет полюбил театр, понял, что его это, что любит это место, что горит мечтой выступать, что восхищается актёрами. Говорит о том, что влюблен в сцену. Рассказывает, где работает, и упивается тем, что ему эта работа дорога, что она ему нравится, увлекается рассказами о том, что ему ужасно повезло со съёмочной группой, с ведущим и со всеми людьми, которые его окружают. Обходит вопрос Алёны про личный фронт, отговариваясь, что там настолько всё сложно, что лезть туда равносильно гибели.       Алёна на это заявление слабо смеётся, прикрывая рот рукой, и Арсений, кажется, впитывает. Впервые впитывает, впервые ему легко, так же, как с Серёжей. Легко так, что ощущение, словно родственные души. Легко так, что Арсений забывается и утопает во времени, а не в Антоне.       Алёна не остаётся в долгу и говорит о том, что порвала с парнем около двух недель назад, а вырваться развеяться смогла только сейчас, потому что работа, работа и ещё раз работа. Рассказывает пару забавных историй из жизни, говорит о том, что пусть и была примерной дочкой, отличницей в школе, но с друзьями отрывалась лучше дворовых мальчишек. Упоминает о том, что работает она в офисе и с удовольствием сменила бы кипу бумажек на юмор. Юмор продлевает жизнь и утягивает человека с головой, хотя это невероятно трудно. А офисная работа однообразна и скучна, Алёна думала сменить место работы не раз, но вечно всё летело к чертям, и она плевала в который раз. Она извиняется за то, что резко и неожиданно подошла, возможно, потревожив, начала «тыкать», но как оказалось у самой был не лучший вечер в жизни.       И Арсения опять в воду, в море, океан мыслей. И они топят, губят, промывают с ног до головы, кромсают на куски. Он за секунду погружается в то болото несвязных мыслей и слов, из которого Алёна вытащила детскими рассказами, заливистым смехом и горящими глазами.       — Лучше бы не извинялась, — грустно усмехается Арсений, ударяя камушком по её стакану с виски, которые они заказали в процессе разговора, и делает очередной глоток жгучей жидкости.       Алёна смотрит, видимо переваривает услышанное с минуту, и тихо чертыхается под нос.       — Неужели всё правда так дерьмово? — осторожно интересуется она.       — Дерьмовей не было.       Девушка выжидает ещё несколько секунд и решительно, сдвинув брови к переносице, вынимает из своей сумочки пару купюр на столе бармена, хватает кисть чужой руки и говорит:       — Пошли на танцпол, — в глазах ни капли сомнений.       — Что? Зачем?       — Пошли, пошли.       Она пробирается через массу танцующих и заводит их прямо в эпицентр человеческого смешения потных тел, запаха алкоголя, сигарет, одеколона и духов.       — И чего ты хочешь? — строит дурака, но надеется, что сработает.       — Наитупейший вопрос, Сень, — она складывает руки пополам и смотрит выжидающе — дразнит.       Арсений долго буравит её взглядом, пытаясь не касаться других людей телом, и чтобы они не касались его в ответ.       Долбит долбит, долбит и проигрывает, закатывая глаза.       — Прекрасно, — победоносно выкрикивает Алёна.       Она перехватывает его руку, потом вторую, повторяя самые типичные и привычные движения, которые обычно делают подружки, а потом отпускает ладони и отдаётся мелодии, слабо покачивает бёдрами, совсем тихо хлопает в такт музыки, и Арсений сдаётся второй раз.       Смеётся слабо в кулак и по-началу повторяет за Алёной, а после и вовсе уходит в отрыв. Вторит мелодии, улавливает каждый новый ритм бёдрами, плавно покачиваясь, поднимает руки вместе с толпой, прикрыв глаза и отдаётся музыке вместе с девушкой.       Они кричат, повторяют куплеты новых песен, гадают на тех, которые не знают, кружат в руках друг друга, смеются, всё ближе и ближе.       От Алёны пахнет вкусно. Мягкий запах, сладковат, и на вкус попробовать хочется.       А его одеколон он знает наизусть. Терпкий, мягкий, блядский унисекс, от которого кусать губы хочется, когда Попов чувствует рядом.       Алёна добрая, понимающая, дружелюбная. Она та самая милая девчонка, которая, возможно, не пользовалась известностью в школе, университете, но однозначно была в эпицентре всех вечеринок и отжигала там нехило.       Антон зажигалка. Он гребаный фейерверк. Он адский огонь, который в Арсении из раза в раз пожар устраивает, который понимает с полуслова. Обычный парнишка из Воронежа, который такой родной, когда взъерошенный в отелях, когда матерится через каждое слово, и у него не так много друзей. Он для Арсения.       У Алёны хорошая фигура, миловидная внешность, милые привычки. Она жмется ближе, смеётся куда-то в шею, когда Попов вновь её удерживает за поясницу, и хитро жмурится.       Антон долговязый, внешностью не отличился. Но он по щелчку зажжет в Арсении интерес, расплавит одним касанием, поможет, чем сможет. Он всегда под боком, даже когда через километры в общем чате пишет шутку, Попов тупо улыбается и тычется лбом в экран телефона.       Арсений дышит загнано куда-то в ухо Алёны, которая медленно танцевала с ним, пока музыка играла явно для пар.       Он не может, он в нем полностью, он им дышит и без него никак. Поэтому слабо Алёну от себя отодвигает и смотрит с жалостью в глазах.       У них не выйдет.       Никак не получится.       Он другого. Давно и надолго.       А она смотрит, читает всё и понимает, едва заметно кивая, улыбается шире и отодвигается, но продолжает подтанцовывать музыке.       — Что-то случилось? — всё видит и от этого больней.       — Да, я вспомнил, что вообще-то уже ночь и... В общем, пора, — приобнимает. — Я благодарен тебе.       — Сопливые романы я не особо предпочитаю, — с игрой закатывает она глаза, а Арсений выдыхает, улыбаясь. Он благодарен ей, хочет попросить номер телефона или пригласить в кафе, поговорить на трезвую голову, но понимает, что это как слепая надежда на что-то хорошее.       — Спасибо, Алён.       — Иди уже к своей Джульетте, — она ещё раз кивает ему и тут же растворяется в толпе танцующих людей, стоит Арсению сдвинуться с места. Он прихватывает пальто и выходит на улицу, натягивая то по пути, до сих пор не веря, что нелепые, но очень приятные знакомства происходят.

***

      Осенняя Москва не блещет красками. Только-только начался сентябрь, а природа уже встретила неприветливыми дождями, серыми лужами, редкими, словно потускневшими лучами солнца и грязью с редкими красками ярких деревьев. А люди в ответ сменили яркие улыбки и лёгкую одежду на каменные лица, угрюмость и серые пальто, черные куртки и отрешенность.       Арсений не любит, когда люди, — словно у всей страны массово случился кризис, и та погрузилась в траур — натягивают маски мучеников, когда помимо молодёжи особо никого не встретишь, когда Москва из города возможностей превращается в город серости и сырости.       Ему хочется в Петербург. Там родное, там сильные ветры, частые дожди, там грязь, там редкое, но очень тёплое и яркое, палящее солнце, но люди там другие, живые. Там пропитано историей, пропитано чем-то тёплым, ярким не смотря на климат, там солнечные люди рождаются.       И пусть Попов из Омска, Петербург ему вторым домом стал. И Арсений в этот город влюблен.       Возможно, он во многие вещи влюблен по-детски, но искренне уверенно, и он будет готов драться за эти вещи, добиваться, чтобы руки в кровь.       Но признаться боится лишь в одной любви.       В любви к Антону.       Он не может, а может и не хочет вовсе. Он боится потерять, боится, что тот отвернется от него и никогда в жизни не захочет видеть. Арсений боится, что больше никогда не услышит этот заливистый смех, не услышит мат с его губ, не заглянет в глаза и не обратится к нему ещё раз.       Попов боится потерять то, что сейчас ближе всех, боится упустить, боится, боится, боится.       Боится признаться ему, что любит.       Он устал боятся, устал топить в сомнениях, устал скрывать, устал носить это гигантское чувство.       Он думал о том, чтобы рассказать всё Серёже, но тут же откидывал этот вариант. Арсений не выдержал бы этих взглядов Матвиенко, стоило бы ему с Антоном пересечься. Он знает, что Серёжа доебываться не будет, что он толерантный человек и орать не станет, но кто знает, как он отреагирует на заявление лучшего друга.       А жить с этим одному невыносимо, потому что рвёт на части.       Арсений приходит к нужной гостинице быстрее, чем хотелось бы. Ему хочется отмотать время, чтобы ещё побыть на легком морозе, чтобы дать пропитаться им, позволить рукам-ветрам пробраться под рукава и шиворот пальто, промерзнуть внутри и снаружи, проветриться и хорошенько протрезветь.       В кармане пачка сигарет, но Попов знает, что та уже давно выкурена и лежит здесь не первую неделю, от чего рука невольно сжимается и пустая коробочка сворачивается пополам.       Арсению не хочется внутрь, не хочется в тепло, хочется человеческого тепла рядом, его касания и дыхание на губах, коже, ладони в волосах, вместо холодного ветра. Он сдавлено стонет в кулак, запрокидывая голову, и плевал он насколько странно выглядит со стороны, ему плохо до истомы от этих мыслей.       Мужчина бредет от отеля куда-то в глубь квартала ближе к домам, детским площадкам.       Он заплетается в ногах, вдыхает через нос и выдыхает губами, а перед глазами заспанный Антон, который завтра будет поднимать «Арсэна» вместе с Оксаной, потому что: «Где ты шлялся?»       И ответить хочется, размашисто чмокнув в чужие губы. Мужские губы. Прижаться телом и плевать на присутствующих, лишь бы показать, что Антон нужен, что любим, что из-за него шлялся.       Но знает, что не сделает, поэтому бредет по кварталу, впитывает в себя эту ночь, страдает и любит.