Признайся мне сейчас

      К Серёже Арсений договорился приехать сразу после того, как написал те сообщения с признанием. И не смотря на то, что Матвиенко не отличался пылкой любовью к алкоголю, он понял, что для друга это один из единственных вариантов спасения. По этой причине они по дороге заехали в ближайший магазин и купили несколько бутылок пива — всё для Арсения, ну и кола для Серёжи.       И мужчина ещё тогда, как только сел на переднее пассажирское в машину друга, еле уговорив Оксану, чтобы та отпустила, понимал, что рассказать придётся всё и под чистую. Хотя бы не в клубе или баре, а в тихой, уже родимой для Попова квартире друга, где можно будет расслабиться и в тишине собрать и разложить мысли по полочкам, попытаться распутать этот клубок противоречий и страха.       Серёжа друг понимающий, всегда готовый встать на защиту. И сколько бы они друг друга не стебали, сколько бы не было шуток в сторону тупости Матвиенко, он всегда говорил в лоб, не умничал, не выебывался и не зачитывал нотации. Он говорил прямо, хоть и грубо порой, но точно в цель, редко промахиваясь, и в этом был по-своему хорош.       И сейчас Арсений Серёжу благодарит мысленно, потому что тот молчит. Молчал, когда забирал из отеля, когда были в магазине и расплачивались за покупки, когда ехали до дома и разгружали всё это дело, молчал вплоть до того момента, как они сели — кто с пивом, кто с колой, — готовые говорить и решать проблему высотой в два метра.       — Расскажешь, что к чему?       — Давай так. Что хочешь от меня услышать? — Арсению не хочется слышать вопроса о том, что он собирается делать, потому что вариантов ноль, а если и найдётся в забытом уголке, то и тот совершенно бредовый и бессмысленный, сумасшедший.       — Когда началось всё это? Что между вами с Антоном? — Серёжа усаживается по-турецки в любимом кресле-качалке и полностью расслабленным кажется, готовый слушать и анализировать — хотя куда уж тут.       И Арсений рассказывает.       Он Попову не внушает доверия. Его слова до сих пор волчком вертятся в голове, отдают набатом в уши, а перед глазами глаза-улыбки и тонкие руки, увешанные массивными браслетами и кольцами.       — Выпендриваться будем?       Самодовольный, напыщенный из Воронежа приехал. И Арсению бы в шутку это всё обратить, забить на парнишку, но тот каждый раз к себе внимание привлекает, когда контактирует с разными людьми.       — Антон Андреевич Шастун.       С Дмитрием такой открытый, валится ему на плечо, хотя разница почти в сорок сантиметров, улыбается лучисто, слепит, оглушает звонким заразительным смехом. Из него огонь вырывается, он сразу расцветает рядом с Позовым. Матерится через раз, прыгает и радуется, как ребёнок, удивляется всякой мелочи и слушает с открытым ртом, впитывая полностью.       А с другими закрытый, сыпет шутками, улыбается, подобно лису, щурит глаза, но остаётся скрытым, не касается, не горит ярким пламенем. Он просто парень.       Удивительный.       Арсению Антона разгадать хочется, открыть одну дверцу за другой, раскрыть этот цветок и показать всем, какой прекрасный, заводной, какой яркий. И всё недовольство на нет сходит, потому что Попов впервые такого человека в своей жизни видит, впервые ломает голову и думает, как подступиться к нему.       И Арсений учится. Учится впитывать, смотреть и запоминать чужие движения, привычки, слова. Учится понимать, ловить одну волну с этим человеком, чтобы оказаться рядом. Учится, чтобы понять настоящего Антона, который с Арсением будет таким, каким ни с одним другим быть не получится.       Попов научился. Научился и не заметил, как погряз в море глаз, как начинал дышать чаще, стоило чужой руки коснуться, стоило поймать коннект, понимать по взгляду и улыбке, что чувствует. Не заметил, как в Антоне погряз по самые гланды и выбраться не получиться — свой, родной слишком.       Любимый.       — Как-то так, — Арсений почти с первой бутылкой покончил, смотрит из под ресниц на Серёжу, который в свою очередь вторую допивает, и замолкает, смотрит долго, сверлит взглядом, ожидая чужой реакции.       — Знаешь, я такого признания никогда в жизни ещё не слышал, — подытоживает Серёжа, на что Арсений из себя смешок давит — в его ситуации бы всю смелость в руки взять и сказать, как есть.       — Спасибо.       — Хорошо, но сейчас серьёзно. Если Антон к тебе что-то испытывает, то почему просто ты не скажешь, что вы как-бы друг к другу чувствуете, почему бы не быть вместе и ускакать на радуге в далёкое светлое будущее?       На последнее заявление Арсений брови к переносице сводит и смотрит укоризненно. Он шутку понимает, но смеяться не шибко хочется.       — Прости, должен был, — Серёжа в виноватом жесте поднимает руки вверх, в одной из которой была бутылка, после чего допивает её.       — Привыкну, — Арсений делает последний глоток из своей. — Не всё так просто.       — Да чего сложного? Он в тебя влюблен..       — Он в этом не уверен.       — Похуй, подожди. Он к тебе чувствует, пусть так, ты в него втрескался, так чмокнетесь и поймите, что дольше друг другу мозги ебали, чем признались.       — Я не хочу торопить его и просить о том, чтобы он признался мне в любви, я хочу, чтобы он сам для себя понял, что чувствует ко мне.       — Блять, Арс. Да не в этом суть. Ты не понимаешь, что он уже чувствует, если сомневается, — Серёжа тянется к ещё одной бутылке с колой и открывашке. — Если я сказал, что не буду курить и пить, то я не буду курить и пить. У меня никогда не было сомнений. А здесь он сомневается. И я уверен, что по большей части эта неуверенность связана с ориентацией.       — Но ты пойми, что Антон..       — Что Антон? Антон, который приходил ко мне, чтобы посидеть в тишине, послушать меня и раз в два часа выдавить из себя хоть словечко. Антон, который с Окс включал Стрыкало и выл в номере. Который тебя, блять, взглядом готов сожрать через зеркало, пока ты сидишь и втыкаешь в телефон. Который с Димой пачку скурил возле студии точно не из-за привычки, который морозил свой зад и ждал тебя, чтобы ты поговорил с ним. Который перестал так сиять и орать, когда вы начали капать друг другу на мозг.       У Арсения слов нет. Он так угнался за тем, чтобы изучить того настоящего Антона, что его же и упустил, проглядел и не заметил, пока он здесь скакал перед ним и моячил, светил.       Цвёл.       — Ты в себе то уверен? — Матвиенко смотрит неотрывно, успокоившийся после своей тирады, видимо впервые за долгое время сумел выговориться. — В своих чувствах к нему?       — Да, пожалуй, — ещё один камень в огород.       — Пожалуй. А я вот уже нет.       — Блять, Серый, у тебя все так просто.       — Смешно звучит, — и Серёжа усмехается, пока Арсений расправляется со второй бутылкой. — Тем более от тебя, Арс. Вот скажи мне, где бы ты был, если бы не был таким уверенным в себе ещё в молодости, если бы побоялся и всё таки не решился пойти в актёрское?       Арсений молчит. Он понимает к чему друг клонит, прекрасно осознает его правоту и чертыхается под нос, сдаваясь и принимая его слова.       —  Хорошо, я тебя понял, — он протягивает низ бутылки к Серёже, и тот стукается краем своей бутылки о его.       — Надеюсь, что соберёшь яйца в кулак и скажешь, — Серёжа отпивает немного.       Попов слабо кивает и мысленно добавляет большое чёткое, из памяти не сотрешь, выцарапано навечно на подкорке мозга:       Спасибо, Серёж.

***

      Арсений понимает, что может глубоко пожалеть о том, что пришёл, что не остался у Серёжи. Но осознание того, что послезавтра он уезжает из Москвы обратно в Петербург на неопределённый срок, опять вдалеке от него, где мыслей будет куда больше, а попыток что-то исправить ещё меньше вырисовывается чётче.       И он мог бы в какой-то из дней приехать, как в самых сопливых романах, в Воронеж, навестить, прогуляться, а потом признаться и надеется на взаимные чувства.       Но что-то горит в нём пламенем надежды и небольшой уверенности в том, что прямо сейчас или никогда.       Он выбирает сейчас.       И всё ещё стоит, боится занести руку над дверью и постучать, боится опять и опять.       Откинь их хоть раз.       Арсений понимает, что после стука в дверь он может лишиться чего-то привычного, возможной поддержки и плеча-опоры, той дружбы и того, казалось, крепкого, что выстроено было годами. И он надеется обрести взамен что-то более ценное, стоящее, что-то, что будет не только для Арсения, но и для Антона, что будет для них создано.       Попов всю свою выдержку в кулак собирает, пытается войти в образ пьяного и заносит руку над дверью.       Стук.       Антон не спит, — хотя на телефоне время недавно перевалило за три часа ночи — Арсений понял это по слабому свету, который пробивался из под двери, а Шастун, если второму не изменяет память, не шибко любит спать при свете. Правда по чему не спит загадкой остаётся.       Шаги Арсений слышит не сразу, но улавливает недовольный повышенный тон Антона, который материться и чертыхается, сам улыбку сдерживает — образ держать нужно.       Дверь открывает быстро, и если б Шастун знал, что перед ним будет бухущий на вид Попов в четвером часу утра, который тычется виском в косяк двери, а в одной из рук полупустая бутылка пива, он был лёг куда раньше, потому что сейчас точно не готов. Но и не уснуть не мог, из-за Попова.       — Ты где так наклюкался, мальчик? — Антону в своём положении смеяться самое то.       Он к такому Попову не привык даже за столько лет. Он теряется, когда тот начинает шататься на пустом месте, смеяться с самой тупейшей шутки.       Такой Арсений слишком раскрепощенный, слишком открытый и развязный. Такой Арсений безумный, бесстрашный, непредсказуемый.       От такого Арсения в ушах закладывает, в горле пересыхает, а в голове перекати-поле проносится. Делай что хочешь.       Мужчина шагу ступить не может, валится вниз, и Антону только подхватывать приходится и нести в свой номер, чтобы тот оклемался. Аккуратно и осторожно, стараясь не врезаться в стены и шкаф. Не смотря на небольшую разницу в росте, Попов куда мускулистее Шастуна и тащить его сложнее, тем более, когда тот еле ногами перебирает.       — Отпустили, блять, с другом. Время видел? — в ответ мычание.       Антон его на кровати оставляет, бутылку ставит рядом, роется в дорожной сумке, смотрит на тумбу, оглядывается по сторонам и кладёт рядом с бутылкой воды, которая стояла на комоде, таблетки, мысленно умоляя всех Богов, в которых сам не верил, чтобы Арсения не потянуло блевать прямо здесь и сейчас.       Сам садится аккуратно на край постели и смотрит, сверлит взглядом, подмечая что-то в голове.       Арсений валяется, раскинув руки по сторонам, на Шастуна не смотрит вообще, а тот старается понять что к чему и какого хера Серёжа оставил его в таком виде.       Бинго!       Антон вдруг расслабляется, смотрит на Попова и слабо улыбается.       — Не притворяйся, — выпаливает он.       А Арсения дрожью пробивает и приходится постараться, чтобы не сглотнуть и не выдать с потрохами. Он пытается понять, где прокололся, что сделал не так, и не пошлёт ли его Шастун сейчас.       — Арс.       А в ответ мычит что-то нечленораздельное.       Всё понял.       — Ты себя контролируешь.       — Тох..       — Я не настолько тупой.       Арсений приподнимается на локтях, а после и совсем садиться на кровати. Буравит взглядом точку в полу, сказать что-то не решается, пока с чужим взглядом не сталкивается.       — Спрашивать, как ты понял — глупо?       — Походка, речь, да и ты сам себя выдал. Ты не будешь грустить впадать в меланхолию, тебе куда легче забыть все мысли, когда ты себя не контролируешь, когда ты себя полностью отпускаешь алкоголю. Ты в таком состоянии безбашенный, энергичный. Да и Серёжа не оставил бы тебя в таком виде.       — Так и что ты после этого чувствуешь ко мне? Так умело счёл меня, — у Арсения глаза горят, а внутри он сгорает, потому что Антон тоже следил, подмечал, привыкал. Учился.       А у Антона ком в горле. Он сам себя выдал с потрохами.       — Я могу объяснить.       — Шаст, мне не это объяснить надо, — усмехается.       Молчание. И это молчание разбить бы о мебель в номере, об их неуверенность и привязанность друг к другу, чтобы больше никогда не строила стены.       — Знаешь, — первый рушит стены. Смотрит на Антона и внутри что-то с новой силой бьёт по чувствам, играет и крошит, собирая обратно, лишь бы позабавиться. Страшно. — Я люблю тебя, Антон. Очень сильно и давно. По-настоящему, кажется. Ты.. Показался мне наглым в первую нашу встречу, но при этом вёл себя замкнуто с незнакомыми, хотя умудрялся быть самым тактильным человеком в моей жизни. Ты, блять, спичка, зажигалка, которая каждый раз разжигает всех. Меня разжигаешь. Ты невероятный, и я так боюсь сделать тебе больно, я боюсь, что сейчас.. Мои слова сломают то, что мы с ребятами строили так долго и к чему так упорно шли. Я боюсь, что после этого потеряю тебя. И я так благодарен судьбе, что она познакомила меня с тобой. Блять, Антон, я.. У меня ещё так много слов для тебя, но.. Мне так страшно слышать твой ответ..Пожалуйста, не прогоняй только. Пожалуйста, Антон, признайся мне сейчас.       У парня ступор. У него мосты мыслей рушатся, внутри сгорает до тла всё, печёт возле сердца, греет и рвёт хрупкие чувства, заставляя ощущать. Он не знает, что делать, как отреагировать, хотя казалось — ответ очевиден, — Антон для себя решает кое-что.       — Арс, — говорить больно, ответ слышать ещё больнее. — Поцелуй меня.       Арсению ответить не дают.       — Поцелуй меня, пожалуйста.       Арсений губы поджимает, смотрит долго и пошевелиться боится, думает, что посмеются, высмеют и прогонят. Но стоит двинуться ближе и в сердце что-то йокает, потому что Антон на месте остаётся, а у самого в глазах всё просьбой пропитано.       И Попов целует. Боязно, наслаждается в этот момент, тянется телом к чужому, комкает в кулаке простынь, сдерживаясь, когда ведёт по нижней губе языком, когда отдаётся Антону сейчас по его просьбе. Коснуться боится другими частями тела, тянется и одновременно с этим боится сильно приблизиться, боится, что после этого прогонит. И Арсений содрогается, когда чужая ладонь щеки косается, вперёд по шее, Антон сам тянется, сам просит, как слепой котёнок тычется ещё больше носом в чужую щеку, липнет к губам, в надежде, что приласкают. А они задыхаются друг в друге, дышат загнано друг другу в губы, ловят искры в глазах напротив и касаются губ опять.       Топятся здесь и сейчас.       — Арс, — в губы новым ожогом на лёгкие и блядским смущением от такого Антона — доступный, красный, желанный и желающий. — Я люблю тебя.       Контрольный в голову.       Арсений смотрит в глаза напротив, пытается найти подвох, но в них только уверенность с лаской, ни капли сомнений.       И этого хватает.       — Я тебя люблю, — и улыбка на лицо лезет слабая, вымученная от осознания того, какими упертыми были.       Арсений ловит ещё одну, сплетая чужие пальцы со своими, тычется лбом в чужой лоб и чувствует всем телом, читает во взгляде, в движениях, в самом Антоне.       Любит.       Он жмется всем телом, размякнув в чужих руках. Ему впервые так хорошо и спокойно. Ему не нужно бояться. Ему не надо запивать, закуривать мысли. Ему впервые можно касаться.       И он надеется, что это новое начало в их истории.       Просто уже никогда не меняй.       Просто уже не меняй меня никогда ни на кого.       Ни на кого.