Сборник PWP-миников к фандому ГП

В комнате было холодно. Или ему просто так казалось. Северус поёжился и с тоской посмотрел на дверь, малодушно прикинув, обидится ли Люциус, если он сейчас сбежит. По всему выходило, что нет. Люц снова примет его отговорки о том, что он не готов, что нужно ещё немного времени, что он просто не может — пока ещё не может, — расслабиться и позволить даже ему к себе прикасаться иначе, чем по-дружески. Надёжный как скала, бесконечно влюблённый, до последней мысли преданный Люц. Желание сбежать подчиняло тело, будто вложенное Империо, но Северус тряхнул головой и остался на месте. Нет. Хватит. Он никогда не был трусом и сейчас не позволит себе им стать. Он дал обещание и сдержит его. Если не сможет довериться, значит, просто перетерпит. Но страху не проиграет. Чёрное льняное бельё пахло иланг-илангом даже отсюда. Тонкий, изысканный, будоражащий кровь запах. В камине весело трещали дрова, озаряя бликами спальню. Взгляд упал на прикроватный столик, где был сервирован лёгкий ужин — вино, сырное ассорти и фрукты. А ещё вишня. Отчаянно любимая вишня, целая тарелка. В особо сложные времена бывшая единственной радостью, которую он мог себе позволить. Поплотнее запахнув халат, Северус взял горсть и засунул её в рот целиком, зажмурившись и сконцентрировавшись на вкусе, брызнувшим на язык кисло-сладкой амброзией. Сердце колотилось в горле. Перестала шуметь вода. Наверное, Люциус уже берет полотенце из египетского хлопка, мягчайшее, пушистое, ласкающее кожу. Тоже пахнущее иланг-илангом — Люц любил этот запах. Сейчас он высушит волосы, промокнет бесстыдное в своём совершенстве тело и придёт сюда, к нему, а он… Северуса замутило. Вскрыв бутылку, он приложился к горлышку и сделал несколько больших глотков, наплевав и на букет, и на год, и на марку. От дурноты накатила слабость. Нужно себе помочь. Немножко. Совсем чуть-чуть. Северус разлил вино и призвал с полки возбуждающее зелье. Он почти наклонил его над своим бокалом, когда холёные бледные пальцы мягко обхватили запястье. — Не нужно, — горячие губы прикоснулись к виску, и Северус замер, позволив Люциусу забрать флакон. — Не нужно, хороший мой. — Я… — голос сорвался, и Северус, прочистив горло, попробовал ещё раз: — Я не уверен, что смогу расслабиться без него. — Тогда сегодня ничего не будет. Люциус отпустил дрожащую руку, взял бутылку, посмотрел на свет. Покосился на полные бокалы и тоже отпил из неё залпом, запрокинув голову. Северус отвёл глаза. — Я тебе обещал. — Это неважно, — Люциус вернул вино на место, вытер рот ладонью и осторожно притянул к себе мужа, гладя напряженную спину. — Я не раз тебе уже говорил, но повторю ещё раз: я буду ждать столько, сколько нужно. И никогда ничего не сделаю насильно. Пойдём в постель, Сев. Я ничего не буду делать сегодня. Просто полежим в обнимку, пока не уснём, хорошо? Не нужно спешить, если ты не готов. — Ты не понимаешь, — Северус позволил подвести себя к кровати и старался не дёргаться, пытаясь прикрыться, пока Люциус развязывал пояс. — Я никогда не буду готов. Ждать бесполезно. Нужно переломить мой страх. Один раз. Дальше будет легче. — Это ты не понимаешь, — Люциус позволил халату упасть на пол, кожей ощущая напряжение Северуса, оставшегося только в тонкой, наглухо закрытой пижаме. — Я хочу страсти от тебя. И нежности. У нас впереди долгая жизнь, я подожду. Сейчас ещё слишком рано, ты только-только оправился от родов, и в твоей памяти лишь грязные, ломающие душу воспоминания, вызывающие отвращение. Тебе не с чем сравнивать, ты не знаешь, как прекрасно заниматься любовью с тем, кто любит и уважает тебя. Но тело со временем возьмёт свое, вот увидишь. Просто нужно подождать. — Телу можно помочь. — Нет. Они тогда тоже напоили тебя возбуждающим. Я не хочу никаких ассоциаций с ними. Только не с ними. — Возбуждающее в том зелье было далеко не главное, — фыркнул Северус, потихоньку успокаиваясь. — Но и далеко не последнее. Обойдёмся без зелий, пожалуйста. Однажды ты сам меня захочешь, вот увидишь. Иди сюда. — А если нет? — Северус осторожно лёг рядом, подпирая голову рукой и изучая взглядом идеальное лицо. — Альту уже полгода, если я так и не захочу секса сам? Если ты устанешь меня ждать? — Я никогда не устану тебя ждать, хороший мой. Я люблю тебя. Правда, и монахом всю жизнь прожить не смогу, да и брак всё же нужно закрепить, но до момента, когда тело и магия пойдут в разнос, ещё есть время. Возникнет проблема — тогда и будем её решать. Но принуждать тебя и насиловать я отказываюсь категорически, уж прости. — Если я дал согласие, то это не насилие, — возразил Северус задумчиво. — Если ты лежишь, сжавшись, давя тошноту и горя желанием сбежать на другой конец менора, а в процессе думаешь об Англии, то это насилие. И не спорь. Люциус улыбнулся и осторожно коснулся чёрной шелковистой пряди, упавшей ему на руку. Северус напрягся, но положения не сменил. Люциус облизнул губы и начал наматывать прядь на палец, опуская ментальные щиты и удерживая взгляд глаза в глаза. Северус осторожно скользнул в чужое сознание, последовав приглашению. «Я так тебя хочу, что схожу с ума, но мне не нужен суррогат. Я. Тебя. Люблю. Я очень хочу подобрать наконец слова, чтобы объяснить тебе, что это значит. Ты ничего мне не должен. Я ничего у тебя не требую. Я подожду, Сев. Подожду до тех пор, пока ты сам не захочешь узнать, как оно должно было быть. Пока тебя перестанет тошнить от мысли, что у меня есть член, и что я хочу касаться твоей голой кожи. И не только касаться. Не торопись, пожалуйста. Я подожду. Я ничего не хочу испортить.» Волосы скользили между пальцами. Время застыло, протянувшись тугой струной между чёрными и серыми глазами. Змеиными кольцами вокруг густела магия. Северус читал лежащего перед ним человека, как открытую книгу. Читал и понимал, что единственное, что сейчас стоит между ними, это память об изнасиловании. Память его тела, магии и души. Пусть всё давно закончено — Блэк обезврежен и подчинен, Поттер наказан, сын спит в кроватке, магия рода ластится, как послушный щенок. Даже с дедом установился нейтралитет. Но память и гордость ничего не дают забыть. Каждый раз, как он думает, что готов, в памяти воскресают картины той ночи, и от самого себя хочется взвыть. От того, как отдавался и кайфовал от унижения и боли. От того, как был послушен и жалок, позволяя всё и выпрашивая сам. Люциус ласкает пальцами волосы и не замечает, как темнеют его глаза, превращаясь из светло-серой дымки в тёмное предгрозовое небо. В них, глубоко внутри, на чёрных льняных простынях они двое танцуют древний как мир танец. И там он кричит от наслаждения, а не обнимается с унитазом в уборной. Люц любит его. Но ведь и он, Северус, тоже любит Люца. Сколько можно от себя бегать. Магия не будет ждать вечно, и Люц тоже не будет, чтобы он ни говорил. Хватит. «Помоги мне. Пожалуйста. Просто помоги. Я сам этого хочу. Помоги сладить с памятью». Люциус хмурится, но не двигается с места, напряжённо наблюдая, как севший прямо Северус расстёгивает свою неизменную рубашку. Пуговица. «— Ты дверь закрыл? — О да! Закрыл. И заглушающее тоже не забыл. И противозачаточные на себя кинул, ты бы тоже озаботился. Не волнуйся, никто нам не помешает. Кто бы мог подумать, что Нюнчик такой приятный на ощупь, и у него такая охуенная задница. Я думал, придётся зелье пить, чтобы встало, а тут такой подарок. Да и пахнет он сегодня, м-м-м… Помылся для такого случая. Умница.» Пуговица. «Растяни себя для меня. Там уже чисто и влажно. Покажи мне, как ты меня хочешь, Северус. Ты так хорош сейчас, просто охеренен, ты знаешь? Отзывчивый, страстный и покорный. Я так хочу тебе вставить, у меня сейчас яйца лопнут. Помоги мне, Джеймс тебя подержит, ты не упадёшь. Давай же, растяни себя для нас…» Пуговица. «Лилс пока почти ничего не позволяет мне, зато Снейп безотказный сегодня. На все согласится и все позволит. И глядя на растраханную тобой дырку, Бродяга, у меня опять почти встал. Раунд два? Теперь я в жопу, ты в рот?.. Жена для любви, Бродяга, и для детей. А для сладкого извращенного траха есть шлюхи, такие как эта… На спинку, Нюнчик, на спинку. Подхвати ноги под коленями. А голову свесь с матраса, да, вот так…» Пуговица. Северус всхлипнул, но взгляд удержал. Люциус бездарен в легилименции и не видит восстающих из прошлого сцен. Но он мужчина из плоти и крови, впервые наблюдающий за тем, как объект любви и страсти раздевается на его глазах. В своём воображении он уже повалил его на спину, отчаянно лаская и целуя, он запредельно нежен и сходит с ума от счастья. Одни картины накладываются на другие. Какая реальность сегодня победит? Пуговица «Вот и умница. Хорошая, послушная шлюшка. Попроси, Нюнчик. Попроси, что тебе нужно, и мы с радостью дадим это тебе. Ползи сюда. И собери по пути языком всё, что из тебя вылилось… Давай-ка тебя растянем под нас двоих… Ты снова такой тугой, как в первый раз. И так же сладко сжимаешься. Любая порядочная блядь должна уметь скакать на члене, а где один, там и два, так что давай, поработай попкой…» Последняя пуговица. Рубашка ещё держится на плечах, но уже не скрывает тела. Люциус протягивает руку к оголившейся худой груди, но замирает с вопросом в глазах. «Помоги мне забыть эту мерзость. Я не хочу, чтобы они портили мне жизнь. Не хочу из-за них тебя потерять. Помоги мне, Люц, пожалуйста! Замени плохие воспоминания хорошими. Я очень этого хочу.» Северус наклоняется вперёд и целует мужа. Тот, вздрогнув и сам себе не веря, робко отвечает, позволяя рукам скользить по спине, но пока не разрешая им опуститься ниже. «Нравится, когда тебя бьют, Нюнчик? Тебе идёт располосованная спина. И располосованная жопа пойдёт не меньше. Да, вот так… раздвинь ягодицы…» «Сдохните.» Северус сам перекатывается на спину, позволяя Люциусу оказаться сверху. Тошнота уходит, на её место приходит злость. Он не победит окончательно, пока позволяет когда-то случившемуся отравлять себе жизнь. Он хочет принадлежать Люциусу, а не своим воспоминаниям. И значит, так будет. «Сдохните, слышите? Я не могу убить вас в настоящем. Но здесь, в своей памяти — могу. Могу перехватить хлыст у Поттера и затолкать ему его в глотку. Могу перебить хребет обратившемуся в собаку Блэку. Собаке собачья смерть. Сдохните. Я больше не ваш. Я отказываюсь вас помнить.» Люциус лихорадочно шарит по любимому телу, впиваясь в шею и губы, и Северус отвечает, горячо и искренно, ведомый своим решением и злостью. Но когда руки мужа ныряют под резинку пижамных штанов, на него вновь накатывает дурнота и страх, которые тут же смывает чистая незамутненная ярость. И Северус, сам того не понимая, взывает к магии напрямую, так, как делали это маги тысячелетия назад, ещё не придумав для себя, что это невозможно. «Да сколько можно! Сдохните, я сказал! Помоги мне! Я же твоё Благословение, твой любимый ребёнок! Ты обласкала меня дарами, подарила сына, мужа и деда, подарила древний род и силу! Так помоги, прошу тебя! Убери привязки из памяти и третьих из супружеской кровати! Прошу тебя…» Магия всегда отвечает своим детям, если они не боятся просить и достойны того, чего просят. Менор тряхнуло, но ни Северус, которому вдруг стало горячо и сладко, ни державшийся почти год на голодном пайке Люциус, окончательно потерявший голову, не заметили этого. Они подтверждали брак и творили новые воспоминания взамен тех, которые Северус так хотел забыть.