Двойной американо

Питеру больно. Когда его касаются и шёпотом говорят что-то искушающее, трудно не верить в это. Питер кусает губы и старается не заплакать. Это кажется игрой, только из играющих – он один. Если бы он сравнивал себя с кем-то душевно больным, то рассказал бы своему доктору, что он как будто играет со своей болью. Игра ему не нравится, но он всё равно принимает все правила и не осмелится диктовать свои. Потому что будет больнее, хуже, он утонет в этом отчаянии и никогда уже не будет прежним. Как и никогда уже не будет принадлежать себе. "Я мог бы коснуться своей боли и показать ей, какого это: быть на моём месте, когда всё внутри переворачивается и ты только и ждёшь хоть какого-то намёка на взаимность или хотя бы взгляд. А он стоит и противно улыбается. Он знает, что причина в нём. И он наслаждается этим. А я ничего не смогу сделать. Уже никогда." Квентин думает совсем наоборот, но никогда об этом не скажет. Питер просто оказался не готов. Для чего не готов? Для всего, что свалилось на него, прижав к земле. Квентин заставил Паркера стоять на коленях. Заставил поверить во что-то большее. Заставил захлебнуться в самом себе. Квентин обманул его. "Я могу назвать это предательством?" В глазах Питера надежда, которая на грани чего-то ненормального. Питер всё уже знает, но он не хочет верить. Он исчезает в помутнившихся водах где-то на дне глаз Бека. Но Квентин не собирается его спасать. "Это и есть предательство, Питер, ты ещё не понял?" Слёзы. Он плакал в последний раз, когда сжимал руку Тони и чувствовал его замедляющиеся удары сердца. Тони на него уже не смотрел. Тони уже не мог смотреть или слушать. Он едва коснулся обожжёнными пальцами руки Питера. И Питер больше не смог сдерживать рвущие его изнутри рыдания. На похоронах он не плакал. Боль от потери Тони он оставил с самим Тони. В тот самый момент, когда реактор мерцал, перед тем как потухнуть. А после он хотел быть сильным хотя бы для самого себя. Не позволял себе думать и неплохо справлялся. Квентин вскружил ему голову. Показал, какой может быть реальность, если в ней нет боли. Но не сказал, какую цену придётся заплатить – он сам стал личной болью Питера. А Питер просто поверил.