Маленькая лесная серенада

Слаще всего Лютику спалось невзначай подкатившись к Геральту из Ривии и уткнувшись в него лицом с расплывшейся по губам блаженной от счастья улыбкой. День не был прожит зря, если ночью Ведьмак не стряхивал с себя его руку, раздраженно поведя плечом, точно Плотва на которую нагло приземлился какой-то жук, или лениво-сонно не отпихивал от себя влюбленного менестреля ногой, опять же напоминая тем свою любимую лошадку, гневливо отбрыкивающуюся от чужаков. Трубадур влюбленный – что есть во всем белом свете естественней? Работа у них такая, по велению души. Так же нет ничего естественнее для поэта, чем отдавать музе все сердце безраздельно. Необычным для Лютика было разве лишь то, что неиссякаемым, а лишь все горячее бурлящим источником вдохновения для него стал здоровенный детина, а не нежная девушка. И чего, царь Итаки Гомера на целую «Одиссею» вдохновил, все бывает. Впервые. Лютик уже отходил ко сну, на голой земле уютней, чем на пуховой перине, ведь хотя бы носом Ведьмаку между лопатками ему приткнуться удалось, когда его слух сладостно потревожила прекраснейшая музыка… С лошадиным всхрапыванием спутника не перепутаешь, хоть ничего слаще для чутких ушей музыканта, с некоторых пор, и не существовало. Музыка не одного-двух хотя бы, а множества инструментов, посреди леса, среди ночи? Неудивительно, что сперва Лютик списал все на то, что это ему уже только снится. Но нет! Вскоре и голоса зазвучали, один другого красивее. Перепугался бард настолько, что мигом распахнул глаза, в которых не осталось и тени волшебной дремоты, окутывающей теплее плаща, когда приснул подле того, кого любишь и к кому так и тянет потеснее прижаться. А что такого, он так к любимому лохматому псу в детстве прижимался, втихаря забирая к себе в кровать, наплевав на строжайшие родительские запреты. Непонятно, чего Белому Волку не нравится. - Геральт! – громким шепотом позвал его Лютик, хватая за плечо. – Слышишь?! - Тебя – да. – ворчливо рыкнул на него разбуженный Ведьмак, мгновенно настороженно прислушавшийся и не услышавший ровным счетом ничего вызывающего тревогу. - Что, и все?! Ты не слышишь музыку, не слышишь, как кто-то поет? Хочешь сказать, что я сошел с ума?! - Было б с чего сходить, сказал бы. – сгреб его широко зевнувший Геральт в медвежьи объятия, перевернувшись на спину и прижимая к своей груди. – Спи давай. А то как дам… - Что дашь? – живо поинтересовался Лютик, чувствуя, как щеки заливает горячий румянец от машинально вырвавшейся скабрезности, благо Геральт успел обратно заснуть мертвым сном и ничего не услышал. И вообще стало как-то жарко… и так хорошо… Настолько, что ни за что в жизни менестрель не слез бы с широкой крепкой груди своей новой и самой драгоценной музы, если бы не музыка. Мгновение назад растворившаяся дымкой в ночи, и вдруг зазвучавшая с новой силой, а голоса, превратившиеся в отзвук потухающего эха, раздались даже ближе, настолько, что оказалось возможным разобрать чей-то веселый смех и, почти, кажется, отдельные слова. Безумный поэт звучит романтично, но на деле мало что приходит в голову страшней такой участи. Чтобы поскорей доказать себе обратное, Лютик с величайшим сожалением, кое-как выкарабкался из-под приятно-тяжелых, горячих объятий Ведьмака и решительно зашагал страху навстречу, побледневшим лицом к невидимому пока лицу. Что бы ему не повстречалось, какой угодно веселый народец, так ужасно, как лишиться рассудка это не будет. Он ведь тогда Геральта из Ривии может перестать узнавать, например! - И даже не вздумай говорить, что это я опять во всем виноват, когда тебе снова придется спасать мою задницу, - отважно бросил он напоследок, оборачиваясь через плечо, - Я тебя предупредил, что очередной раз собираюсь вляпаться в неприятности.